Мы с тобой странная пара

— Ты такой мудак, Нейтан! — слова Уоррена, острые и звонкие, как удар хлыста, разрезали затхлый воздух, отражаясь от голых стен эхом безумия.       Он был явно взбешен, и это зрелище завораживало. Его обычно бледное, аскетичное лицо заливал нездоровый румянец, а в глазах, плясали чертики чистого, неподдельного гнева. Он метался передо мной, то и дело норовя попасть под горячую руку и неминуемо отхватить. Каждый его нерв был натянут струной, и мелкая дрожь в тонких, почти изящных пальцах выдавала всю глубину его ярости. — Сколько можно выводить меня?! — его вопрос сорвался на пронзительный, почти истеричный крик, но шатен, похоже, и не думал останавливаться. Для меня же его крик был музыкой.       Гулкая, мертвая тишина университетского общежития в ночной час была обманчива. Она не сулила покоя, а лишь служила звуконепроницаемым колпаком, под которым бурлили и готовы были взорваться две противостоящие стихии. Длинные, слабо освещенные коридоры с закрытыми дверями стали ареной для нашего личного, уродливого спектакля. И мы оба — и я, и он — были в нем и актерами, и зрителями.       Я с наслаждением наблюдал за этой картиной. Забавная пара мы с Уорреном. Пара идиотов, связанных невидимой, но прочнейшей цепью взаимного отвращения и болезненного влечения. Мне доставляла удовольствие его злость, эти беспомощные попытки ударить меня, когда я был заведомо сильнее этого тщедушного ботаника. Он был просто Уоррен Грэхэм. Человек-загадка, состоящая из сплошных противоречий и острых углов. И мне, о боже, как мне нравились эти углы: его впалые, словно выточенные резцом, скулы; выступающие ключицы, проступающие под тонкой тканью рубашки; эта нелепая, вечно растрепанная прическа и его придурковатый, немодный стиль одежды, который почему-то казался мне верхом очарования.       Я обожал в нем всё. Всё до последней песчинки. Только он этого не понимал от слова «совсем». Под «всё» я, разумеется, подразумевал этого недоумка в целом, за вычетом его унизительной, собачьей беготни за этой блядиной Макс. Если бы в мире существовала номинация «Человек, которого я ненавижу больше всего», то пьедестал пришлось бы дробить пополам. Я в равной степени ненавидел и самого Уоррена, и его подружку. Который по счету раз она отшила его, чтобы потусить с той синеволосой наркоманкой? Мысли о ней вызывали во рту привкус желчи.       Даже если бы мне предложили выбрать любого человека на планете и провести с ним день, я бы, скрипя зубами, не выбрал этого ботаника. Нет, я ненавидел его больше, чем свою бесцельную, пустую жизнь. Но парадокс в том, что именно с ним я мечтал провести эту самую жизнь. Просто обнимать его. Просто целовать. Просто смотреть в эти безумные, полные огня глаза. И как же, блять, я терпеть не мог его выходки, после которых завязывались вот такие стычки, неизбежно доходящие до драки. Он орал и вырывался, а у меня в голове проносились сладостные, граничащие с откровенной порнографией видения, где мы с ним были в главных ролях. Так хотелось его ударить, бить что есть силы, пока его кожа не превратится в кровавое месиво, пока его дыхание не станет хриплым и прерывистым, пока он не начнет умолять о пощаде, рыдая и выкрикивая прощения за каждую произнесенную дерзость. А мне, Нейтану Прескотту, богатенькому сынку, сходили бы с рук все оскорбления и избиения. Хорошо быть тем, кто держит ниточки в своих руках и играет другим, словно никчемным отродьем. — Иди нахуй, Грэхэм! — громко прокричал я, до боли впиваясь ногтями в ладони, сжимая их в кулаки. Адреналин пьянил, стирая границы дозволенного. — Меня заебало твое присутствие здесь, уебывай!       Единственный жест, на который я был способен в ту секунду — это резкий, отмахивающийся взмах рукой в сторону выхода. Театральный, фальшивый жест. Я отчаянно не хотел, чтобы он уходил, но всеми силами старался изобразить, что он противен мне до тошноты. Потому что я, весь такой самовлюбленный эгоист, не мог позволить себе признаться в чувствах. Если бы он узнал, его страх бы исчез. Он перестал бы шарахаться от меня в коридорах. А я ведь специально надевал эту кричащую оранжевую куртку день за днем. Каждый ебучий раз — чтобы этот идиот заметил меня издалека, чтобы его взгляд, полный ненависти, скользнул по мне. Во время нашей прошлой драки я чуть не сорвался, не наклонился и не прикоснулся губами к его перекошенному гримасой рту. Боже, он был так близко. Вряд ли мне когда-нибудь еще повезет так сильно. Я постоянно думал о том, чтобы накуриться травы и потерять остатки тормозов, чтобы просто засосать этого ебантяя. Но было страшно. Мне, Нейтану Прескотту, было страшно. Ладно, если бы я боялся кого-то из футболистов, но здесь — этот хлюпик Уоррен. Недаром он вечно коптится в химической лаборатории, полудурок. Наверняка вывел рецепт зелья приворота и нечаянно опрокинул колбу на себя, а теперь я мучаюсь, представляя, как разбиваю ему губу в кровь, а потом прижимаюсь к ней губами, слизывая алое пятно. Увы, я не способен ни на что из своих фантазий.       Так что же я натворил на этот раз? Почему мы сейчас стоим тут, и я изображаю, что вышвыриваю его из общежития? Причина была до идиотизма проста и гениальна: мне вновь захотелось его эмоций. Поэтому его комната с утра была увешана тщательно обработанными в фотошопе плакатами. На месте актеров из откровенной порнухи с животными красовались фотографии: на месте несчастного пса — улыбающаяся физиономия Макс, а на месте зоофила — голова самого Уоррена. Безумно, больно, гениально. Мой труд окупился сполна. — Прескотт, мне абсолютно поебать на твои слова и выходки, отъебись! — Уоррен, трясясь от ярости, скомкал один из листов, и бумага с хрустом поддалась его пальцам. Он пристально впился в меня взглядом, таким горящим и ненавидящим, что казалось, воздух между нами вот-вот воспламенится.       Когда он смотрел на меня так, прямо в глаза, всё внутри сжималось в тугой, болезненный комок. Так и хотелось прижать его к себе, ощутить хрупкость его костей под моими руками. Интересно, сколько времени мне понадобится, чтобы задушить его? Минута? Две? Или этот гаденыш будет отчаянно биться, заставляя меня возиться с ним дольше?       Мысль опередила разум. В два длинных шага я преодолел разделявшую нас дистанцию. Мои руки, будто живые существа с собственной волей, впились в его тонкую, почти девичью шею. Я с силой прижал его к холодной бетонной стене, чувствуя, как он весь замер от неожиданности. На удивление, он не сопротивлялся. Это было нехарактерно, и от этой странности я сдавил пальцы еще сильнее. И тогда он тихо, почти чувственно застонал, и его пальцы — холодные, цепкие — схватили меня за запястья, пытаясь оторвать. Я был сильнее, но мне пришлось поддаться, сделать вид, что его усилия имеют вес. Просто чтобы он не рухнул бездыханным на пол прямо здесь. — Ебучий садист… — прохрипел Уоррен, скатываясь по стене на пол и обеими руками гладя покрасневшую шею. Дыхание его сбилось. — Тебе небось даже понравилось, раз ты сразу меня отталкивать не стал. — с игривой, притворной нежностью прошептал я, стоя над ним.       Да, садистом я был. И мне до одури понравилось то, как он закатил глаза, как его тело обмякло в моих руках, как он хрипел, пытаясь вдохнуть, и как его пальцы судорожно сжимали мои запястья. Любое проявление его слабости, его беззащитности вызывало во мне дикое, животное удовольствие и волну возбуждения. Я пытался скрыть эти чувства, прикрываясь маской агрессии, но в последнее время это получалось у меня все хуже и хуже. А что, если Грэхэм когда-нибудь действительно узнает? Что тогда останется от этой хрупкой, уродливой игры, которая для меня значила всё?       Уоррен, пытаясь скрыть нарастающую нервозность, снова сорвался на крик, который прозвучал уже не так убедительно: — Отойди ты от меня, псих!       В его голосе слышались надлом и отчаяние. Видимо, ему нравилось навешивать на меня этот ярлык так же, как мне нравилось причинять ему боль. Это стало нашим ритуальным танцем: любая перепалка неизменно заканчивалась его воплями: «Псих, больной, на голову отбитый!». Эти слова, падавшие с его губ, были для меня слаще любого меда, лучшим наркотиком для моих ушей. Но внутри, в глубине сознания, навязчивые голоса шептали нечто иное, они подталкивали к действиям, которые не имели ничего общего с ненавистью. Невыносимое, всепоглощающее желание прикоснуться к нему, поцеловать, граничило с последними остатками здравого смысла. И хотя мое внутреннее «Я» оставалось наглым и самоуверенным, реальный Нейтан начинал сдавать, стоило лишь внимательнее взглянуть на предмет своего болезненного воздыхания.       Я пошатнулся, сделав неуверенный шаг назад, и опустился на колени прямо напротив него. Холод пола просочился сквозь ткань джинс, но я его почти не чувствовал. Руки, будто живые существа, сами потянулись к его лицу и обхватили его. Кожа под моими пальцами была горячей, почти обжигающей.       Подавшись вперед, я увидел, как в его зеленых глазах мелькнула тень испуга, но она тут же утонула в каком-то другом, непонятном чувстве. В тот миг я окончательно решил: либо я сделаю это сейчас, либо буду грызть себя изнутри всю оставшуюся жизнь, сожалея о трусости. Медленно, почти ритуально, я наклонился и легким, едва ощутимым движением губ коснулся кончика его носа, а затем — уголка его губ. Они были сухими и шершавыми. Уоррен вздрогнул, но не оттолкнул. Он лишь неловко опустил взгляд в пол, и его длинные ресницы отбросили тень на щеку.       Неужели я действительно только что это сделал?       Сердце выскакивало из груди, бешено колотя в ребра, отчего в висках пульсировала кровь, а мир поплыл перед глазами. Мысли превратились в густой, мутный поток, в котором невозможно было сообразить что-либо внятное. Тело отказывалось подчиняться: конечности немели, оставляя после себя лишь неприятное покалывание и мелкую дрожь. Я так и застыл на коленях перед этим идиотом, продолжая держать его лицо в своих ладонях и судорожно впиваться взглядом в каждую веснушку, в каждую черточку на его щеках. А он молча смотрел на меня. Просто сидел и смотрел, и от этого пристального, безмолвного взгляда мне становилось все хуже и не по себе. — Не дай бог об этом узнает хоть кто-то, сука. — выдохнул я, и голос мой сорвался на хриплый шепот. Инстинктивно, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля, я вновь перехватил его за шею, но угроза прозвучала пусто и жалко.       Однако Уоррен изменился в лице. Его глаза, широко раскрытые, метнулись по сторонам, будто проверяя, действительно ли мы одни. И тогда случилось невообразимое. Он сам перехватил инициативу. Его пальцы вцепились мне в затылок, резко и уверенно притянув мое лицо к своему. Я замер в ступоре, привычная схема рушилась на глазах. И прежде чем я успел что-то понять, он высунул язык и провел им по моим губам — медленно, влажно, вызывающе. Это был не просто жест; это было кощунство, переворачивающее все с ног на голову.       Заметив мое оцепенение, Грэхэм усмехнулся в уголках губ. А затем резко, с какой-то звериной яростью, впился зубами мне в нижнюю губу. Острая, яркая боль пронзила меня, и я почувствовал, как по коже тут же потекла теплая, соленая струйка крови, сначала заполняя уголок губы, а затем медленно стекая по подбородку. — Уоррен, мне больно… — прошептал я, и в голосе моем не было ни злости, ни притворства.       Больно было не от укуса и не от крови. Больно было от осознания, что все это — лишь игра, еще более изощренная форма издевательства. Что в душе он играется со мной, потому что в самом деле его сердце принадлежит той ебанутой Колфилд, которой просто наплевать на него.       «Мой мальчик любит кого-то другого» — эта мысль жгла изнутри. Но теперь к ней добавилась другая, более страшная: он видит. Видит мою слабость, мою боль. И это знание давало ему власть, против которой я был бессилен. — Нейтан, ты чего? — его голос прозвучал неожиданно мягко. Он непроизвольно переложил свои ладони мне на щеки, стараясь поднять мою опущенную голову. Его пальцы были удивительно нежными. — Мне больно… — я разрыдался. Глупо, по-детски, безо всякой надежды на спасение. Слезы текли сами, смешиваясь с кровью на моем подбородке. Я думал о том, что это, вероятно, последний раз, когда я могу быть с ним так близко. Мои руки бесконтрольно разжали его шею и переплелись в его густых, непослушных волосах, ища в них хоть какую-то опору.       Вместо ответа я услышал тихий, прерывистый звук. Не плач. Смех. Короткий, сухой, нервный смешок. Его руки, все еще лежавшие на моих щеках, сжались. Пальцы впились в кожу так, что стало больно. Он притянул мое лицо к своему, но это не было нежностью. Это был захват. — Больно? — его голос прозвучал низко и горько, прямо у моего рта. Его дыхание, сбившееся от недавней борьбы, обжигало кожу. — Ты плачешь от одного укуса, Нейтан? После всего, что ты делал со мной?       Он говорил не с насмешкой, а с какой-то яростной, непонятной жалостью, смешанной с презрением. Я не мог вымолвить ни слова, лишь смотрел на его перекошенное гримасой лицо, по которому стекала та же смесь слюны, крови и слез, что и по моему. — Ты хочешь боли? — прошипел он. — Хочешь, чтобы было больно? Хорошо.       И он снова поцеловал меня. Но это не было похоже на тот первый, неловкий поцелуй. Это был жест отчаяния, мести и какого-то извращенного любопытства. Его губы были жесткими, зубы больно стукались о мои. Он кусал мою уже разбитую губу, и я снова почувствовал соленый привкус крови, но теперь это была и его кровь тоже. Он впивался в меня, утягивая за собой на дно. Это был поцелуй-удушение, поцелуй-удар. В нем не было ни капли ласки, только взаимное уничтожение. Я пытался ответить, но это было похоже на драку в другом измерении. Мы сидели на грязном полу пустого коридора, два идиота, разрывающие друг друга на части под предлогом поцелуя.       Он оторвался, грудь тяжело вздымалась. Губы его были ярко-красными от крови. — Доволен? — он вытер рот тыльной стороной ладони, его глаза блестели лихорадочным блеском. — Это то, чего ты хотел? Чтобы мы превратились в двух сумасшедших, которые калечат друг друга в темноте?       Я не мог ответить. Во рту был его вкус — вкус его ненависти, его боли. — Я не буду твоей игрушкой, которую можно бить, а потом целовать, когда надоест. Если ты хочешь меня… хочешь вот так... — он мотнул головой в пространство между нами. — ...то это будет на моих условиях. Это будет ад, Нейтан. Ад для нас обоих. Ты этого хочешь?       Он смотрел на меня, требуя ответа. И я понял, что это не предложение. Это был ультиматум. Признания а чувствах не прозвучало. Прозвучало признание в той же болезни, что была и у меня.       Я медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Да. Я этого хотел. Я хотел этого ада. Хотел его больше, чем чего-либо на свете.       Уоррен усмехнулся — коротко, беззвучно. Потом поднялся, отряхнул штаны. Его движения были уставшими, но в них появилась новая, странная уверенность. — Смой кровь с лица. — бросил он через плечо уже почти из темноты. — Ты выглядишь жалко.       А я остался сидеть на полу, прикасаясь пальцами к своим распухшим, окровавленным губам. Они горели. Это было больно. И это было самое ясное чувство, которое я испытывал за последние годы.