Загадочник - значит зелёный

Освальд красил свои волосы какое-то невероятное количество раз — и всё время в фиолетовый. Эд уже давно сбился со счёта: хотя бы раз в два месяца Кобблпот, довольный до невозможности, появлялся со свежевыкрашенной лиловой прядью и озарял зал своей горделивой улыбкой. И начинал заниматься фотосинтезом — выделять лучи жизнерадостности и распространять их вокруг себя. Эда это порой раздражало. Столько шума из-за одной цветной пряди! Подумаешь. Часто поступали предложения покраситься в другой цвет. «Освальд, добавь разнообразия!», «Освальд, не надоело ещё?», «Мистер Кобблпот, почему бы вам не попробовать синий?» и ещё множество других. На это Освальд отвечал, улыбаясь и цокая языком в такт покачиванию пальцем — жест, когда-то давно позаимствованный у Фиш. Пингвин — значит фиолетовый — так он объяснял это Эду. В какой-то момент этот цвет стал ещё одной чертой его личности, въелся под кожу, как зонтик или хромота. И, вновь по словам Освальда, нет ничего лучше, чем принять всю свою личность, целиком. Принять и подчинить её себе. В каком-то смысле, Эд был с ним согласен. Но порой ему казалось, что с его личностью дело обстоит сложнее. Он никогда не хотел разнообразия. Само понятие «самовыражения» вызывало у него крайне отрицательные эмоции и желание не слышать этого слова больше никогда. Но что он мог поделать, если для отца и эта реакция была пустым звуком? Это было популярно. Красить волосы, прокалывать уши, губы, пупки, делать татуировки в самых необычных местах, раскрашивать своё тело и всячески его «украшать». Когда Эду было четырнадцать, ему нравилась одна девочка из класса. Однажды она пришла в школу с кислотно-жёлтым ирокезом и проколотой бровью, довольная и слишком по-детски деловая. Единственное чувство, при виде неё колыхающееся в Эде с тех пор — раздражение. Но для папы это не было аргументом. Всё, что он слышал от отца на протяжении почти пятнадцати лет — упрёки. «Ты слишком тихий. Стырить что-то решил?» «Какого хрена одежда чёрная? Что, в готы подался?» «Причешись уже наконец, засранец недоношенный». «Куда мне тебя, урода такого, девать». «Грёбаные подростки». И это «грёбаные подростки» прицепилось к Эду намертво, эта фраза преследовала его круглые сутки, днём и ночью карауля за спиной. В самых разных ситуациях, что бы он ни сделал, чем бы ни провинился, отец вставлял эти слова, просто чтобы не уйти молча. Ремень бывал куда красноречивее слов, и всё же «грёбаные подростки» казались отличным завершающим штрихом наказания. И каждый раз, всхлипывая на полу ванной или чулана, Эд Нигма понимал: «грёбаные подростки» — вот они-то и виноваты в том, что с ним происходит. Грёбаные подростки, а вместе с ними и их самовыражение, их пирсинги, татуировки и крашенные волосы. Эду нравилась прядь Освальда. Он уже давно не был подростком, и краска на его волосах действительно смотрелась элегантно, а не импульсивно. Его самовыражение было скорее способом потешить самолюбие, нежели угодить кому-либо. Он каждый раз красил эту прядь, показывая самому себе, что он может сделать это не потому, что кто-то другой ему позволяет, а потому, что он сам позволяет это себе. Эта прядь кричала всем и каждому: «Освальд Честерфилд Кобблпот — сам себе хозяин». И Эду это нравилось. Но когда Освальд, в очередной раз улыбнувшись в своей неизменной манере, не предвещающей ничего хорошего, предложил ему пойти вместе с ним, Эд побледнел. Улыбка заметившего это Освальда слегка померкла.  — Что? Мой мастер — лучшая в городе, она делает причёски только сливкам общества!  — Хочешь, чтобы я почувствовал себя элитой. Закатив глаза, Освальд всплеснул руками, словно объясняя абсолютно очевидную вещь:  — Эд, ты и есть элита, понимаешь? Они и на самом деле были элитой — теми самыми сливками общества, ради которых делалось всё в этом городе. Освальд давно привык купаться в лучах славы, потому что знал, даже когда носил зонтик за Фиш Муни, что он доберётся до признания и уважения. Для него это всегда было лишь вопросом времени. Но для Эда — нет. Слишком живы были в его памяти воспоминания о работе в департаменте. И в последнее время, чем выше становилось их положение в обществе, тем молчаливее становился Эд. Мало разговаривал, мало ел, безумно много работал. Освальда это беспокоило и пугало. В какой-то момент он подумал, что разделив с ним событие, всегда приносящее ему самому невероятное воодушевление, он сможет добавить в жизнь Эда немного красок.  — И что с того? Эд казался безразличным. Его голос был блеклым, лицо не выдавало никаких эмоций. Но Освальд чувствовал, что что-то не так.  — Я подумал, тебе будет приятно… Эд, для меня будет честью разделить с тобой даже такую мелочь. Ещё одно воспоминание в нашу копилку, да? — он попытался перевести всё в шутку, но Эд продолжал оставаться серьёзным. Раздался глубокий вздох. Эд ещё несколько мгновений продержался в той же позе, а потом перевёл взгляд на Освальда, так, что он понял посыл: «хорошо, но мне это не нравится». Кобблпот расцвёл. Опираясь на трость, он сделал несколько шагов к выходу, но понял, что Эд всё ещё стоит на месте. Нигма развернулся ко входу и сложил руки на груди, не в знак недовольства, а как будто ему было холодно. На лбу залегла тень.  — Освальд, я буду выглядеть, как подросток…  — Да брось ты, я часто так делаю, и это выглядит неплохо, а? Эд, казалось, пропустил его слова мимо ушей.  — …тощий прыщавый подросток с кучей комплексов и недостатком пространства для самовыражения. Повисшая на несколько мгновений тишина вдруг показалась оглушительной, и Освальду захотелось с размаха стукнуть себя по лбу. Эд молчал, но в этом молчании было гораздо больше, чем в любых словах. Оно было густым и практически осязаемым.  — Эд, всё хорошо? — спросил Освальд, отчасти из-за того, что почувствовал необходимость разорвать это молчание, отчасти потому что понимал: всё далеко не хорошо.  — Не бросай меня там, — Эд сжал губы так, что они превратились в тонкую бледную линию, — пожалуйста. «Ох, Эд», подумал Освальд и шагнул вперёд, чтобы аккуратно, но крепко его обнять. Где-то на заднем плане сознания Эда в очередной раз мелькнуло слабое удивление: как этот суетливый, маленький — на голову ниже самого Эда, вечно активно жестикулирующий во время разговора комок нервов, всем видом показывающий, что не способен ни минуты просидеть без движения, может при желании излучать такое спокойствие, что хочется просто закрыть глаза, расслабиться и забыть обо всём? Освальд не двигался, пока у Эда окончательно не выровнялось дыхание. Только тогда, почувствовав, что уже можно, он осторожно отстранился и, удостоверившись, что всё в порядке, улыбнулся уголком рта. Конечно, зря он поднял эту тему. Насчёт «подросткового» пунктика Нигмы он был хорошо осведомлён, так что прямо сказал, что не будет против, если Эд откажется. Но тот ответил решительно:  — Знаешь, ты ведь прав. Элита должна соответствовать. Нужно что-то менять.

***

В парикмахерской было прохладно, гудел старенький вентилятор. Мастер, жуя жвачку, пощёлкивала ножницами в воздухе.  — Какой цвет? — спросила она и выдула пузырь. Эд, уже добрых пять минут ёрзающий в кресле, оглянулся на сидящего чуть позади Освальда. Тот поймал его взгляд и ободряюще улыбнулся.  — Он Загадочник, — сказал он парикмахерше, — а Загадочник — значит зелёный. И в этот раз Эд был абсолютно с ним согласен.