Первый снег

Филифьонка спрыгнула с телеги, расплатившись, и поспешила к Муми-дому. Вокруг стояла осень. Осенью пахло в прозрачном и холодном воздухе, осень шуршала бурыми листьями под ногами, осень прилипла к мордочке Филифьонки длинной тонкой паутинкой, и высоко в поблекшем небе тоже царила осень, набегая облаками. – Фру Муми! – позвала Филифьонка. Забеспокоилась и громче позвала: – Фру Муми! – Они уже спят, – сказала Туу-Тикки, выходя из купальни. Она как раз примеряла новую шапчонку, готовясь к зиме. Шапчонка была маленькой и ажурной; ее вязала Муми-мама. Но на не очень холодную погоду, пожалуй, сойдет. – Как – спят? А как же я? Ведь еще совсем рано! Я же писала, что собираюсь их навестить! Вот, я привезла в подарок супницу… – Филифьонка вытащила супницу из саквояжа, выронила, и супница покатилась по усыпанной гравием дорожке. – Ах! – Она не разбилась, – заметила Туу-Тикки, поднимая супницу. Внутри супница была красной, а снаружи – белой, расписанной земляничками. Филифьонка приняла супницу в лапки и беспомощно огляделась. Деревья в саду Муми-мамы почти облетели, и лужи подернулись хрупким ледком. Нет, середина ноября – это не так уж и рано, подумала она. Но кто виноват, что у меня было столько дел все это время? За ее спиной напевала Туу-Тикки: – Я – Туу-Тикки, я провожаю осень, Завтра пойдет снег, и снежные мышки Пробегут по небу в бледную просинь… – Что это за песня? – нервно спросила Филифьонка. – А, это моя ноябрьская песня, – откликнулась Туу-Тикки, беспечно отмахнувшись. – Она про снежных мышек, которые всегда приходят сюда в конце осени, и приходится строить им снежную печку, чтобы они не замерзли. Но в припеве говорится совсем о другом! Филифьонка попыталась напеть тот же мотив. Она была музыкальна, хотя и сама не знала об этом. Туу-Тикки с интересом прислушивалась к ее пению. – Если вам хочется пожить здесь несколько дней, почему бы и нет? Фру Муми никогда не против гостей, – сказала она наконец. Филифьонка с облегчением вздохнула. – Вы так думаете, фру Туу-Тикки? – и поспешила в дом. «А супницу я поставлю в кухне на видном месте, – решила она. – Впредь буду навещать друзей только тогда, когда они могут уделить мне внимание!» Дом Муми-семейства казался мягким и благодушным, как сами Муми-тролли. Здесь можно было побыть в уединении, не чувствуя себя одиноким, и посидеть в тишине, не боясь давящей пустоты, – вовсе не так, как в доме самой Филифьонки. Здесь почти не имелось безделушек, кроме пенкового трамвайчика, да пары поделок из шишек, да шеренги лодочек из коры и аляповатых статуэток, пару из которых подарила когда-то сама Филифьонка, – нечему было пылиться и нечего было беречь от порывов ветра и неуклюжих гостей. Не было вязаных салфеточек, не было ковров на стенах, не было коробочек, в которые складывались документы, украшения, памятные вещицы, швейные принадлежности и прочее – и забывались навсегда. Только старая и удобная мебель. «Почему у меня все не так? – с горечью подумала Филифьонка. – Почему мне страшно и тоскливо в собственном доме? Почему я чувствую, будто вещи обступили меня со всех сторон? Но… но ведь я не могу выбросить ни единой статуэтки, ни единой шкатулки, они же НУЖНЫ!» Она услышала пение в саду, приоткрыла дверь и крикнула срывающимся голосом, едва удерживаясь от слез: – Фру Туу-Тикки! Пожалуйста, помогите мне открыть кран! Я не могу принять ванну! – И незачем так расстраиваться, – ответила Туу-Тикки, открывая кран и зажигая старомодный чугунный нагреватель. – Где-то здесь должны быть ароматические соли и купальный халат. – Ах, у меня все с собой… Не могли бы вы остаться? Здесь как-то жутко… Туу-Тикки пожала плечами. Через прикрытую дверь ванной Филифьонка слышала, как она сошла вниз и негромко тарахтит чем-то на кухне. «Хоть бы не разбила мою супницу!» Однако сквозь аромат соли и пены до нее вдруг донесся запах печенья. Оно пахло так же, как в детстве, когда Филифьонке казалось, будто ее жизнь всегда будет спокойной, уютной и мирной, – жизнью, в которой не о чем волноваться и нечего бояться, и никакого грызущего одиночества и неуверенности, только тепло и аромат печенья. Из глаз Филифьонки наконец-то хлынули слезы. Она выбралась из ванны и принялась вытираться, всхлипывая, потом закуталась в купальный халат, жалкая и встрепанная, и вдруг поняла, что за дверью кто-то стоит. И это было ужасно – ведь Муми-семейство спало до весны, и ничто не могло его разбудить, и никто не пришел бы на помощь… Туу-Тикки толкнула коленкой дверь и вошла. – Не о чем плакать, – сказала она. – Летом здесь цвели цветы, зимой лежит снег, и так бывает каждый год. Без снега не вырастет новых цветов. Она не догадывалась, конечно, что творилось на душе у Филифьонки, но та была ей бесконечно благодарна в том числе и за это. – Угощайтесь, – сказала Туу-Тикки, ставя на столик большую тарелку с печеньем. – Мои невидимые мышки решили сегодня напечь с избытком. Филифьонка схватила кусочек печенья и засунула его в рот; слезы текли и текли по ее лицу, и она думала только о том, как бы печенье не оказалось слишком жирным, чтобы не запачкать простыни Муми-мамы, и когда Туу-Тикки подсела рядом и обняла, Филифьонка беспокоилась лишь о ее полосатой курточке, на которой могут остаться пятна. Поэтому, когда язык Туу-Тикки внезапно прошелся по ее мордочке, слизывая крошки, Филифьонка все еще не могла отрешиться от мыслей о печенье. – Если так дальше пойдет, вы только и будете, что плакать о несбывшемся, – заметила Туу-Тикки. – Я и так о нем плачу! – воскликнула Филифьонка и спохватилась: – Нет, я вовсе не плачу, просто мне нужна салфетка, иначе я залапаю вашу куртку жирными пальца… Туу-Тикки наклонилась и поцеловала ее. Купальный халат распахнулся, и полосатая курточка упала на пол рядом с ним, и Филифьонка в страхе соображала: «Что она обо мне подумает? Я же без белья! И я забыла подушиться в области декольте – ну кто мог представить, что…» Тут она смекнула, что ее духи совершенно не сочетаются с ароматом пены для ванн, и вздохнула с облегчением. У нее было не так уж много воспоминаний, и о каждом воспоминании она хранила памятную вещицу – но, по правде говоря, почти все эти воспоминания о сбывшемся таили на самом донышке понимание: могла случиться еще уйма всяких событий, но ты от них убежала – и Филифьонке казалось, что в этом-то и заключается здравый смысл: вовремя убежать. А теперь она сожалела о том, что «убежала» когда-то давно от юной фру Муми, и от молодой фру Мюмлы, и от цветущей фру Гафсы, и еще от кого-то, уверяя себя, что не стоит слишком сближаться, ведь все равно когда-нибудь их дружба прервется… И что делать теперь, когда ты такая угловатая, и такая неловкая, и – какой конфуз! – без белья, и совершенно не знаешь, что делать, как отвечать, если тебе кто-то вылизывает ключицы, и трогает соски, и приобнимает за талию? Она – очень осторожно – решилась обнять Туу-Тикки в ответ. Следовало бы поцеловать, но Филифьонка опасалась, что ей будет мешать ее длинная мордочка… А Туу-Тикки не опасалась ничего. Она то прижимала Филифьонку к груди, то ласково отстраняла ее, и гладила грудь, задерживаясь пальцами на сосках, и трогала внутреннюю сторону бедра, а потом осторожно раздвигала ей ноги – Филифьонка держала их сомкнутыми, не столько от стеснения, сколько от боязни показаться нескромной, – и вот ее пальцы уже нащупывают самую чувствительную область и массируют ее. Филифьонка кусала губы, но у нее все-таки вырвался слабый стон, и тогда Туу-Тикки наклонилась и поцеловала ее. Язык ее протолкнулся сквозь сжатые зубы, щекоча и дразня. «Что она делает? Какой ужас, в моем-то возрасте, – подумала Филифьонка, но ничего не сказала, потому что резкая волна наслаждения накатила на нее, обдала жаром пах; руки, которыми она сжимала Туу-Тикки в объятиях, стали будто ватными, а щеки – горячими. – Что я делаю! Что со мной?» – Похоже, вы проголодались, – с усмешкой сказала Туу-Тикки, разрывая поцелуй. – О, ну, что вы, что вы, – прошептала Филифьонка. Щеки у нее были уже не горячими, а пылающими. – Это очень любезно, но, право же, не стоило… – Я пойду и приготовлю что-нибудь поесть, – Туу-Тикки подняла курточку и исчезла. Филифьонка вслушивалась в ее шаги, тарахтевшие по лестнице. – Вам помочь, фру Туу-Тикки? – крикнула она вслед. – Нет, мне помогут мои невидимые мышки, – ответили ей уже снизу. Я что-то сделала не так, панически сказала себе Филифьонка. Точно. Я ее огорчила, а ведь это первое существо за много лет, которое проявило ко мне душевное участие. Ну, почему я все время все порчу? Почему я не могу жить, как другие, просто и мудро? Надо что-то исправить, хотя бы раз в жизни я должна все исправить! И она, вскочив, сбежала вниз, догнала Туу-Тикки и порывисто обняла со спины, целуя ее затылок и шею… Утром пошел снег. Он шел и шел – вместе с ним на землю нисходила тишина, пушистые слои снега уже лежали на ветвях, и на заборе, и на дорожках, и на холмах. Белизна и тишина погребли под собой кучи мертвой листвы, и сырой гравий, и голые деревья. «Совсем как простыни у фру Муми, – подумала Филифьонка, – интересно, чем она так отбеливает постельное белье?» Ей хотелось подойти к окну и выглянуть – она любила белизну первого снега. Но на ее плече еще спала Туу-Тикки, и Филифьонка не стала даже шевелиться, чтобы ее не разбудить. В кои-то веки она все сделала правильно.