Возвращение к себе

– Опять молчите, – проговорил Муми-папа, с укором глядя на них. Три хатифнатта равнодушно смотрели на него своими лунно-блеклыми глазами. А может быть, они и не на него смотрели, а так – в пространство, с этими хатифнаттами никогда ничего не знаешь наверняка. – Если вы не умеете разговаривать, – снова начал Муми-папа, – я… вы могли бы хотя бы кивнуть головой! Чтобы я знал, по крайней мере, что у меня есть общество! И тогда три хатифнатта поклонились ему и отвернулись. Они плыли и плыли уже который день. В Муми-дален поговаривали, что хатифнатты ведут «разгульную жизнь», и что так жить, как они, просто неприлично; Муми-папа всякий раз думал, что в слова «разгульная жизнь» обычно вкладывается какой-то иной смысл. Что разгульного в бесконечном и безмолвном плавании – вперед и вперед? С тех пор, как Муми-папа взбежал на борт кораблика хатифнаттов, его глаза стали такими же блеклыми, и он почти отвык разговаривать – только иногда бросал короткие рубленые фразы, не надеясь на ответ. Он вообще мало на что надеялся. Наверное, и хатифнатты в глубине души – если у них, конечно, была душа – понимали, что надеяться им особо не на что. Когда-то здесь не было моря. Была густонаселенная местность с широкими шоссейными дорогами и большими городами, и Муми-папа смутно припоминал кое-что с тех времен. Иногда ему вспоминались слова, которым не было объяснения, и вещи, которым не было названия. Может, просто игра воображения, но Муми-папе однажды вступило в голову, что он жил среди этих вещей и произносил эти слова, а значит, все его постоянное беспокойство и желание мчаться навстречу приключениям – не что иное, как поиск прежней жизни. Жизни, которой он жил до того, как попал в приют Хемулихи. Стоит мне все вспомнить и найти – и уж тогда-то я стану счастлив и спокоен, думал Муми-папа. А если все рассказать Муми-маме, оно встанет на свои места, и мне больше никуда не придется ездить или плыть. Муми-мама отлично умеет все расставлять на свои места, и ее никогда не тревожит среди ночи желание вскочить и искать что-то важное… А тем временем на горизонте замаячила туманная полоса, которая все увеличивалась и увеличивалась – и наконец стало видно, что это остров. Хатифнатты взяли курс на него, как не раз делали до того. Они обязательно посещали все острова, какие попадались им на пути, и Муми-папа недоумевал, что они там ищут. Однажды он обыскал остров, пока хатифнатты отдыхали, и нашел полоску бересты или бумаги. Но не ней даже не было ничего написано – или, может, он просто не умел увидеть и прочесть то, что написали хатифнатты? Острова, за исключением одного – покрытого мелкими красноватыми паучками, – тоже были почти одинаковыми, как поведение хатифнаттов, как сами хатифнатты. Острова высились из воды горами непрозрачного темного стекла, иногда голыми и ноздреватыми из-за того, что их успело обточить и разъесть море, иногда покрытыми маленьким и тонким лишайником. На них даже чайки не селились. Вечерело, и хатифнатты пришвартовали лодочку в маленьком заливе между двумя бесформенными валунами: они собирались тут заночевать. Муми-папа, как обычно, пошел бродить по острову. На сей раз он кое-что нашел. В толще стеклянистого камня, прямо под его ногами, виднелась кирпичная кладка. Выкопать ее или разглядеть как следует никому бы не удалось – она оказалась вплавлена намертво в камень. Когда-то это, наверное, был дом. Или дома. Легкий запах озона защекотал ноздри. Муми-папа огляделся: только по запаху и можно было догадаться о приближении хатифнаттов. Они передвигались совершенно неслышно, молчаливо, ухитряясь не задевать ничего и ни к чему не прикасаться. Их маленькие лапки даже не шлепали по камню, как босые ноги всех остальных существ. Сейчас хатифнатты стояли рядом с Муми-папой и вглядывались в камень. Один из них вдруг наклонился и начал стирать пыль, чтобы лучше рассмотреть кирпичную кладку. Два покачали головами. Они ищут свои дома, вдруг понял Муми-папа. Дома – или то, что от них осталось. Как глупо! Не лучше ли построить новый дом? Прошлого ведь все равно не вернешь. Его нужно знать, но жить-то надо настоящим, вот как Муми-папа: он хочет узнать, что было раньше, до того, как Землю заселили зверюшки, тролли и букашки, и те существа, о которых говорила Туу-Тикки и которые показываются только зимой, и с этим вернуться домой. Ведь у него есть семья, которая его ждет. Если бы он еще мог вспомнить… Впрочем, поразмыслив, Муми-папа решил, что хатифнатты – не самые глупые существа на свете. Фру Филифьонка, подруга Муми-мамы, с его точки зрения, поступала еще глупее. «Катастрофа, – вечно твердила она. – Однажды будет ужасная катастрофа!» В ее суетливой мордочке, и тонком булькающем голоске, и руках, тискающих старомодную сумочку, – во всем этом проступало какое-то сладострастие. Как будто она надеялась, что новая ужасная катастрофа возьмет и отменит ее прошлое. Однажды Муми-папа случайно услышал, как она рассказывает Муми-маме, что всегда жила у моря… Ее дом стоял у моря. Он сдавался внаем за какую-то смешную сумму, но в нем было уютно и весело. Филифьонка – тогда ее звали по-другому – была гостеприимна, и у нее что ни день сидели друзья и родственники, распевали песни, шутили, танцевали, и никому не было дела до того, что ваза не совсем гармонирует со скатертью. Как не было и дела до того, о чем предупреждала лента новостей. Нас это не коснется, говорили они друг другу. Мы – не военные, не правительство, мы обычные рядовые мирные жители… В тот вечер закат не был каким-то необычным – просто красивый розовый закат, и солнце, садящееся в пушистые облака над морем, и серебряная точка вечерней звезды у самого горизонта. Ничего не предвещало грозы, поэтому ослепительная вспышка в небесах не была молнией, и глубокий грохот, раскатившийся над морем, не был громом. Но и тогда Филифьонка и ее друзья подумали, что это, должно быть, фейерверк. А потом горизонт вспыхнул, по всему окоему поднялось жуткое рваное пламя, и это пламя поглотило вечернее солнце, окрасив небо в цвет ржавчины. И вдруг море поднялось горбом. – Смотрите, какая волна! – крикнула одна из подруг Филифьонки. Все выбежали из дому смотреть на большую волну, взволнованные, но все еще не очень напуганные, пока кто-то, самый сообразительный, не заорал «цунами! цунами!» – и тогда уж обеспокоенные по-настоящему люди бросились врассыпную от берега. А волна катилась на берег, вырастая до циклопических размеров, ржавая и неумолимая, обнажая литораль, где бились, умирая, рыбы и обмякали водоросли, и за ней катилась стена темного пламени… Муми-папа ничего такого не помнил. Он не задумывался ни о катастрофах, ни о больших волнах. Но это же фру Филифьонка, она такая тревожная. Его куда больше пугали грибы. Ведь грибами можно отравиться! И то – Муми-мама отлично разбирается в грибах, она-то знает, какой годится в пищу, а какой нет. Утро не задалось. Моросил мелкий противный дождик, почему-то очень холодный. В такое время года ему полагается быть теплым, быстрым и освежающим, а вот поди ж ты. Хатифнатты какое-то время с надеждой посматривали на небо, наконец, синхронно развели лапами и затопали на кораблик. Муми-папа окликнул их; они на миг обернулись и снова засеменили вперед. Это, пожалуй, следовало расценивать как просьбу поторопиться и не забивать себе голову чепухой, оттягивая отбытие. Лодочка оттолкнулась, ветер наполнил отяжелевший от сырости парус, и остров начал удаляться, а Муми-папе захотелось поговорить. – Я так полагаю, – начал он, – что мы обнаружили удивительное явление, достойное изучения и всестороннего рассмотрения. И ничего странного в том, что нашел его именно я! Ведь я всегда любил путешествовать и открывать новое. Разумеется, в своих мемуарах я упомяну о вашей исключительной роли в совершении этого открытия… Хатифнатты молчали, занимаясь каждый своим делом: один натягивал парус, другой стоял у руля, третий двигал веслом на корме, и никто даже не взглянул на Муми-папу. Наконец, он надулся и замолчал, про себя обозвав хатифнаттов умственно ленивыми существами, которые не способны оценить важность открытий. Самого Муми-папу они, похоже, тоже не ценили. Они плыли и плыли по тихому морю вслед за солнцем. Их тела выгорали до снежной белизны днем, а потом, ближе к вечеру, приобретали холодный зеленоватый оттенок морской волны, и в глазах отражалось то выцветшее от летней жары небо, то закат. Вот так же и тогда садилось солнце в пушистые облака на горизонте, но Муми-папа больше ничего не помнил с того дня – только это. Однажды им встретился одинокий хатифнатт на совсем маленькой лодочке. Вероятно, он обменялся какими-то знаками с «его» хатифнаттами, Муми-папа уже считал их своими. Тот одиночка не стал к ним присоединяться, он плыл, как и плыл – отдельно. Однако в том же направлении, что и «его» кораблик. Следующий остров, на который они высадились, был крохотным рифом, торчавшим из воды, как неудачный эпитет из прекрасных папиных мемуаров. В нем было что-то неправильное. Он был таким же оплавленным, будто стеклянным, но с одной стороны казался сделанным скорее из бетона. Хатифнатты плавали вокруг островка, выбирая, где бы пришвартоваться; высадиться на этот остров было бы почти невозможно – уж слишком отвесными выглядели его берега. В конце концов они бросили якорь у относительно более пологого берега и начали карабкаться по нему, то и дело застывая в расселинках и трещинах. Муми-папа полез за ними, обронил в воду цилиндр и со стонами плюхнулся за ним следом. Это было вовсе не увлекательное приключение! Вымокший и недовольный, он все-таки поймал свой цилиндр в воде, забросил его в лодочку и пополз, пыхтя и отдуваясь, наверх. Хатифнатты обошли весь остров. Видимо, они нашли записку от предыдущих хатифнаттов и оставили свою собственную. Муми-папа взглянул вниз с вершины островка, борясь с головокружением, и вдруг увидел с другой стороны пустую лодочку. Это была не их лодочка – намного меньше, должно быть, на ней прибыл тот одиночка. Муми-папа принялся спускаться к ней, сам не зная, зачем. Цепляться за скользкие стеклянные выступы было очень трудно, еще труднее, чем пробираться наверх. Обернувшись, он заметил, что «его» хатифнатты ползут следом. Это было необычно: раньше они никогда за ним не следовали. С трудом спустившись, он очутился возле той самой стороны рифа, похожей на бетон. Она была серой и сырой. И на ней отчетливо выделялась более темная фигура, нарисованная кем-то давным-давно. Не нарисованная… выжженная? Фигура определенно не принадлежала троллю. Филифьонке, впрочем, тоже. По очертаниям она напоминала, пожалуй, Снусмумрика. Только была больше, раза в три больше него. Одиночка-хатифнатт добрался до нее. Постоял рядом… Прижал к ней лапки и лицо. А потом его глаза, блеклые и бесцветные, внезапно полыхнули ярко и живо, и в тельце будто забилась жизнь. На лице отразилось сразу столько чувств – и каких чувств! Каждое из них было сильнее всего, что Муми-папа, казалось, испытывал за все время… ну, разве что за исключением его любви к Муми-маме… А потом одиночка обмяк и соскользнул в воду. Муми-папа поспешно плюхнулся следом, чтобы помочь ему, подумав, что бедняга потерял сознание от избытка переживаний, но помогать было уже некому. Хатифнатт растворялся в воде, и на его лице, пока оно не растаяло, держалась тень умиротворения. Набежала волна и ударила одинокую лодочку о камни. «Его» хатифнатты, как по команде, развернулись и полезли вверх. Поднимался ветер, и следовало отбыть поскорее, пока волнами не разбило их лодочку и не смыло их в воду. Муми-папа весь последующий день хранил скорбное молчание, пока не заметил, что его попутчики отнюдь не скорбят. Напротив, они были как будто довольны тем, что один из них исчез. Поразмыслив над этим, Муми-папа пришел к выводу, что они, скорее всего, верят, будто умершие хатифнатты как-то возрождаются. Не могут же они радоваться смерти друг друга? Может быть, «его» хатифнатты тоже искали такие скалы с фигурами? Все в этой жизни что-то ищут. Муми-мама, например, вечно ищет свою сумку, если, конечно, не держит ее в лапках… – Мама! Папа! – закричала она, высунувшись в окно. Ветер взметнул ее длинные светлые волосы. – Марит! Бесполезно. Раньше она думала, что эвакуация – это что-то такое организованное и упорядоченное: люди прибывают на вокзал или куда им укажут, рассаживаются в автобусы и уезжают в место, которое сочли безопасным. Кто счел? – неважно. Специалисты, правительство, штаб гражданской обороны. Главное, не оставаться в городе. Там, конечно, были оборудованы укрытия, но они, по мнению кого-то «наверху», не могли спасти всех жителей. На учениях вроде бы все отработали: и как идти в укрытия, и как эвакуировать жителей… Сейчас вокруг творилась жуткая суматоха. Люди бегали, кричали, рыдали, искали друг друга. Автобусов не хватило, как и другого транспорта, для перевозки беженцев кое-как приспособили большие грузовые фуры, за рулем одной из которых сидела она, но и в них мест уже не хватало. – Детей! Давайте сюда детей! – крикнула она, отчаявшись увидеть родных. Ничего, увидятся по прибытию. Лишь бы туда, куда они едут, не докатилось это все… Сколько детей поместится в ее фуре? Сто? Полтораста? Она рассчитана на большие грузы, конечно, но ведь грузы ставятся ящик на ящик. – Сударыня, уберите сумку! Уберите сумку, вам говорят! Вон, я сказала! – она выскочила, выхватила из рук какой-то эгоистки сумку и отшвырнула в сторону, заработав грубое ругательство и окрик «вы не имеете права, я буду жаловаться». – Жалуйтесь! Из-за вашей сумки чей-то ребенок не поместится! Она повернула ключ в замке зажигания. Что бы ни случилось, а этих детей она довезет. Жаль только, что свою собственную сумку она где-то потеряла. В этой сумке было все, что могло понадобиться: желудочный порошок, сменные носки, леденцы – как раз для детишек, если им станет слишком страшно… Муми-папа лежал в лодочке. Его размокший после падения в воду цилиндр совершенно потерял форму. Наверное, Муми-мама поворчит на него за это. Но она недолго ворчит, так что ничего страшного; а может, она и вовсе не будет ворчать. Скажет только: «Ну и ладно, он не очень-то тебе подходил, дорогой». Лишь бы не молчала, когда она молчит – это всегда признак неодобрения. Со дна лодочки все выглядело немного не таким, как обычно. Молчаливые хатифнатты казались озабоченными и хлопотливыми, парус – синеватым, небо – ярким, солнце – черным, а туманная громада, встававшая вдали, – прозрачной. Это был очень большой остров. Может быть, на нем даже кто-то жил. За все время путешествия с хатифнаттами Муми-папа еще ни разу не встречал обитаемых островов, но все когда-нибудь бывает в первый раз. Скорее всего, рассуждал он про себя, хатифнатты причалят к этому острову, прогуляются по берегу, не заходя далеко, найдут условленный камень, чтобы оставить свою записку, и отчалят. И поплывут дальше. Общаться с теми, кто живет на этом острове, они точно не станут. Ему бы давно надоело это бесцельное и бессмысленное путешествие, если бы он не понял еще до того, как повстречал хатифнатта-одиночку и не увидел, что с тем случилось на рифе с тенью на стене: у плаваний хатифнаттов есть и цель, и смысл. И чем дальше, тем больше Муми-папа убеждался: эти цель и смысл совпадают с его собственными. Вот только он сам не знал, в чем они заключаются. «Я путешествую к себе», – решил он, и эти слова ему так понравились, что он повторил их про себя несколько раз, а потом произнес еще и вслух. Путь к себе! Да это просто отличное название мемуаров, когда он их наконец-то сядет и напишет! Главное, не лениться и писать хотя бы пару страниц в день. А потом читать их Муми-маме – уж она-то его поймет! Она лишний раз убедится, какой он исключительный, ее Муми-папа, какой он творческий и деятельный. Остров все приближался и приближался, заполняя собой весь горизонт. Уже видно было, что он плоский, как стол. Как будто по нему текла вода, а потом резко ударил мороз, и она застыла. Солнечные лучи скользили по нему, не задерживаясь и ни обо что не спотыкаясь, кроме немногочисленных валунов: на острове не было ни поселения, ни деревьев. Единственные, кто мог на нем жить, это мыши, черепахи и насекомые. «Только не пауки, – с содроганием подумал Муми-папа, припомнив остров красных паучков, – только не пауки! Второй раз я этого не переживу…», перевел дух и поправился: третий. Третий раз. Вокруг острова мельтешило множество лодочек с белыми парусами. Больше ничьих. Никто, кроме хатифнаттов, не причаливал к нему, никто, кроме хатифнаттов, не бродил по нему. Однако и хатифнатты не гуляли по острову просто так: нет, они сгрудились все в одном месте. Лодочка с Муми-папой причалила, Муми-папа выскочил первый и бросился со всех ног к толпе. Он соскучился по толпе. Пусть даже там не было никого знакомых, пусть там находились одни хатифнатты, безмолвные и блеклоглазые, – но это было хоть какое-то общество! На оплавленной стеклянистой поверхности росло множество лишайников. Серые, зеленоватые, ржаво-коричневые, они щекотали лапы Муми-папе. Ржавые оттенки что-то ему напомнили. Ржавые… как обгоревшие металлические фермы и детали, как запекшаяся кровь, как пламя в небесах… Нет. Не до того. Главное – толпа! Посреди острова остался кусок дороги. Он был совсем коротким – с десяток шагов. Очень старая дорога, сейчас таких не строят, подумал Муми-папа. Это асфальт. Настоящий асфальт. По такой асфальтовой дороге я ездил на работу до того, как попал в приют Хемулихи для младенцев-подкидышей. Из нашего маленького Сент-Джонса в Миннеаполис, где располагался наш офис… Он обхватил голову лапами. Макушка казалась раскаленной. «Кажется, это все из-за цилиндра. – Он вздохнул и потер макушку. – Мне напекло голову, и в нее теперь лезет всякая чепуха. Хотя в мемуарах, наверное, это будет очень даже интересно!» Обрывок дороги из ниоткуда в никуда заканчивался в нагромождении некрупных, но широких валунов. Туда-то и смотрели столпившиеся хатифнатты. Мало-помалу их становилось все больше. Все новые и новые лодочки причаливали к острову, и их хозяева присоединялись к толпе. Среди камней лежали кости. Таких больших костей Муми-папе еще не доводилось видеть. Неужели дронт Эдвард умер и лежит здесь? – заволновался он. Но, присмотревшись, понял, что это не птичьи останки. Чтобы рассмотреть того, кто навсегда остался в камнях, Муми-папе пришлось преодолевать отвращение, так как труп не разложился полностью. Видимо, волны во время шторма скатили его с дороги и прижали к камням. На костях, вытянувшихся во всю длину, остались гниющие водоросли, и остатки зеленой, как эти водоросли, сейчас выгоревшей и изорванной одежды, и клочья разлагающегося мяса, шевелившегося от множества червей. Вокруг мертвеца гудели мухи, ползая по нему и залезая под коричневато-красные – ржавые – ребра, вылетая потом сквозь прорехи в гнилой синюшной коже. Череп отвалился и откатился в сторону. На виске он был проломлен. Кожа на лице сохранилась, но не полностью: губы, нос и веки сгнили, глаза вытекли, и мертвец лежал, слепо уставившись в небо и скалясь в вечной усмешке. Из одного глаза вылезла блестящая сине-зеленая муха, посидела – и взлетела. Рядом с черепом валялась бесформенная и смятая зеленая шляпа. Муми-папа не мог отвести взгляд от мертвого. Это был настоящий великан – при жизни он мог бы поднять Муми-папу на одной ладони. Но почему-то Муми-папе казалось, что он знал его. Неподалеку от трупа лежало что-то, очень похожее на губную гармонику. Наверное, это существо при жизни бродило по горам и долинам, прорезанным асфальтовыми дорогами. В зеленой шляпе и старых зеленых брюках, оно наигрывало на губной гармошке, покуривало трубочку, и какая-нибудь из встречных машин останавливалась его подвезти… – Смотрите, хиппи! – седенькая, но бодрая старая женщина высунулась из окна трейлера и рассмеялась. – Как в старые добрые времена! – Да-а, – протянул ее муж. – Помнится, мы здорово повеселились тогда… Эй, мэн! Садись! Юноша с гармошкой и трубочкой не заставил себя упрашивать. – Что это стряслось со всеми? – поинтересовался он. – За последние три дня я почти не шел пешком. Куда все едут? – Как, ты разве не слышал в новостях? – удивился старик за рулем. – Я думал, что вы выступаете против войны! Где же ваши демонстрации? Я в твоем возрасте с друзьями давно засадил бы деревьями городскую площадь, или закидал камнями полицейских, ну, словом, устроил бы что-нибудь разэтакое! – Я путешествую от себя к себе, – отозвался бродяга. – Новости, весь этот мир… – он покрутил рукой. – Я бы ни за что не был таким равнодушным в молодости, – горячо сказал старик. – Мы верили, что можем все изменить! – И как, – заинтересованно спросил хиппи, – изменили? В чем? Старик умолк. Трейлер замедлил движение, потом остановился. Ехать было невозможно: вся трасса, многие десятилетия почти пустовавшая, оказалась запружена такими же трейлерами и грузовиками. Многокилометровая пробка растянулась, по-видимому, на всю долину. Хиппи выглянул в окно. – Там, впереди, тысячи машин, – сказал он. – Вы уверены, что сможете сбежать? Старики некоторое время помолчали, затем жена проговорила: – Нет. Если начнется, то спасения не будет никому. Но нельзя же просто сидеть и ждать, правда? Надо же что-то делать! За их трейлером уже выстроилось множество машин, и новые все прибывали и прибывали. Некоторые съезжали с дороги. Но проехать по бездорожью здесь, в бедлендах, может, и удалось бы, если бы не горная гряда: ради дороги здесь когда-то прорезали в горах настоящее бутылочное горлышко, и оно никак не могло пропустить всех беженцев. Женщина задремала, муж последовал ее примеру. Хиппи вышел из кабины и раскурил трубочку. Ему как раз в голову пришла новая песенка, и очень хотелось ее сыграть, пока еще было кому слушать. Внезапно небо набухло ржавой краснотой, потом – огнем. Хиппи остолбенело наблюдал за этим, сжав в руке бесполезную гармонику и соображая, что происходит, а рядом с ним выбежали и уставились в небо, дрожа от страха, тысячи людей. Огненные облака клубились над головами, угрожая вот-вот спуститься и накрыть долину. Скрыться было негде, бежать – некуда, оставалось только смотреть на небо, дышащее жаром, и молиться, чтобы все закончилось как можно быстрее. А потом небо обрушилось на тысячи сгрудившихся трейлеров, опрокидывая их и выжигая все, что могло гореть. Охваченные пламенем тела людей, вещи, колеса разлетались повсюду; долину заполнил грохот, крик, треск пламени, отчаянный женский визг, вой домашних питомцев. Женщина, только что подобравшая хиппи на дороге, пробежала несколько шагов и затихла. Одежда на ней сгорела полностью, от кожи остались только черные закопченные лохмотья, под которыми темнело прогоревшее до костей мясо. Живот ее, видимо, что-то прикрыло, и он не совсем сгорел – осталась красная и вспухшая от волдырей кожа, единственное, по чему еще можно было опознать человека, но и она лопнула, и внутренности несчастной вывалились прямо на дорогу. Трубочка упала к ногам хиппи, а его самого швырнуло в сторону, и новая волна огня прокатилась по долине; горячим воздухом юношу подхватило, завертело и бросило в нескольких десятках метров от трейлера, протащив по асфальту. Он еще смог приподняться на четвереньки. Ему еще удалось найти шляпу и гармонику – тогда это казалось ему самым важным, он потерял голову – как всегда перед неминуемой гибелью, но совершенно не испытывал страха. Нахлобучил шляпу на голову и пополз, пока новый порыв раскаленного ветра не подхватил его и не укатил вдаль, колотя обо все встречные предметы, уже безжизненное тело, распухшее от внутренних кровоизлияний… Муми-папа наблюдал за хатифнаттами. На их лицах отразились чувства. Это было очень необычно – всем известно, что хатифнатты ничего не чувствуют и ни о чем не думают, но Муми-папа уже знал, что они способны и на то, и на другое. Он помнил одиночку, который встретил тень. Теперь Муми-папа догадался, что это была его собственная тень. Он опасался, что хатифнатты вокруг мертвеца тоже начнут исчезать и растворяться с умиротворенным выражением на блеклых лицах, и у него не останется никого – даже их. Его посетил страх: а вдруг, если он вернется в Муми-дален, то и там никого не найдет? Но через некоторое время он понял, что хатифнатты не просто толпятся вокруг. Они подходят к костям, разглядывают их и качают головой. И отходят в сторону. Каждый из них будто хотел сказать: «Это не он». Но кого же они искали? Кое-кто поглядывал на Муми-папу и тоже отворачивался, так что ему под конец захотелось крикнуть: «Это не я!» Так же поступили и «его» хатифнатты. Они внимательно осмотрели мертвеца, постояли возле него, будто насыщаясь чувствами – но это были чужие чувства, чужие воспоминания, чужая смерть, чужие кости. И внезапно это рассердило Муми-папу, и так раздраженного тем, что на него косились. Как они посмели! Все, кто окружал его, – и эти хатифнатты, и «его» хатифнатты, и не хатифнатты, и даже те существа, о которых он представления не имел, – все они были неправы, и их следовало бы хорошенько отругать или даже поколотить! – Я знаю, кто это был, – закричал Муми-папа, сжав кулаки. – Это был не я! Это был друг моего сына! Не смейте путать меня с ним, я не он! И тогда хатифнатты начали ему кланяться. Они подходили по одному и отвешивали поклон. Растерянный Муми-папа кланялся им в ответ. Гнев и раздражение его мало-помалу уходили, оставалась лишь печаль и понимание. И память. Он был очень далеко от эпицентра, как ему казалось – не так далеко, как Волоколамск или Флоренция, но все-таки. Их городок, Сент-Джонс неподалеку от Миннеаполиса, накрыло, когда он был на работе в офисе. Ему не следовало туда ехать, ему вообще не следовало никуда ехать, потому что от Сент-Джонса остались одни пустые дома. Совершенно пустые. Бродячие коты и собаки валялись посреди дороги, раздутые, с оскаленными пастями, из которых высовывались синие языки, покрытые крупными червями. Тушки птиц ссыпались с веток и проводов, и они тоже шевелились от червей, приподнимавших перья. На деревьях качались скрученные сухие листья, серо-зеленые, но они вскоре осыпались, превратившись в серо-зеленый тусклый прах. У него там остались жена и сын. В Миннеаполисе тоже многие погибли – на окраинах почти все; в центре людей немного защитили высотные дома, сдержавшие порывы огненного ветра. Их предприятие организовало спуск в убежища… В убежищах выжили далеко не все. Возможно, он бы оказался среди выживших. Но он знал две вещи. Его жена и сын остались в Сент-Джонсе. Те, кто выжил сейчас, умрут через несколько дней. Он нашел их в подвале. В их доме все выглядело так, будто хозяева вышли и вот-вот вернутся: на кухне – грибы, которые они собирали, чистили и намеревались поджарить на ужин, в комнате – включенный компьютер, на котором мельтешили игровые монстры, на столе – разложенные учебники (сын притворялся, будто делает уроки, а сам то и дело отвлекался на забавы). На телах у обоих образовались язвы и бубоны. Они продолжали расти и лопаться даже после смерти. Лицо жены превратилось в одну сплошную язву – кожа слезла, щеки расползлись, изъеденные будто кислотой, ногти слезли с пальцев и осыпались. Сына она закрыла собой, но его ножки и кисти рук почернели, раздулись, как от гангрены, покрылись гнойными опухолями. Он вышел из подвала и прикрыл дверь. Сел на диван. Включил телевизор. На всех каналах было одно и то же – серый шум, но его это не волновало. Он ждал. Он ждал еще девять дней. Его тело тоже разбухло, иссиня-черное и бугристое, покрытое цепями бубонов и язвами – как и у всех, кто остался в Сент-Джонсе, обезображенное до неузнаваемости лицо скалилось в кровавой ухмылке… А потом земля начала трястись. Глаза у него уже давно вытекли к тому времени, и он не увидел, как один за другим в небесах встают огненные грибовидные облака – это сдетонировало то, что не было выпущено сразу. На другом краю Земли лежала она. Она так и не нашла свою сумку, в которой были желудочный порошок, леденцы, носовой платок, пудреница и еще масса полезных вещей. Зато она отвезла детей и вернулась за следующей партией беженцев, но не успела. К тому времени мертвы были и отвезенные, и не отвезенные. Она наблюдала за тем, как волны качают ее, как рыбы выедают ей глаза и обгладывают ее лицо и руки, как водоросли перемешиваются с ее волосами… А потом умирают и рыбы, и водоросли. Та, что не успела убежать от цунами, осталась на мелководье. Крабы растаскивали ее тело по кусочкам, деловито отрывая разлагающуюся плоть клешнями, поедая и возвращаясь за добавкой. Кости ее почти обнажились. Среди них завалялся фарфоровый котенок – машинально, убегая, она схватила свою любимую статуэтку. Ухо у котенка отбилось, мордочка исцарапалась, отчего она приобрела наглый и дерзкий вид. На лугу, теперь покрытом серо-зеленой, иссохшей и странно искаженной травой, впрочем, уже погибшей, лежал еще один мертвец. Огненный шквал застал его в постели, и он едва успел схватить первое, что попалось под руку, – платье тетки, гостившей у них в те дни. Его драгоценные коллекции, его родня, его имущество – все исчезло под натиском убийственного ветра. Бабочки – уродливые, огромные, зубастые – сидели на нем и сосали трупные жидкости в последней тщетной попытке выжить… Земля еще раз содрогнулась, и последняя волна огня оторвала души от мертвых тел. Но им всем еще повезло. Муми-папа отер вспотевший лоб и выдохнул. Я знаю, в чем тайна хатифнаттов, подумал он. Они ищут хоть что-то, что позволит им уйти по-настоящему, и каждый из них боится, что никогда не сможет уйти, потому что от их тел ничего не осталось. В лучшем случае – тень, выжженная на стене. Сохранить себя полностью смогли только мы, те, чьи кости где-то лежат и ждут встречи с хозяевами. Но я – я не хочу уходить по-настоящему, в отличие от хатифнаттов. У меня есть Муми-мама. И Муми-сын. И приключения, о которых я могу им рассказать – ведь настоящие приключения могут быть только тогда, когда их есть с кем разделить. И соседи, у каждого уважающего себя тролля должны быть соседи. Я не хочу находить себя прежнего, потому что это буду не я, а тот, кто умер в Сент-Джонсе. А я не умер, пока у меня есть я настоящий. …Одна из лодочек так и колыхалась на волнах, невостребованная. И Муми-папа решился. Он вскочил в нее и отправился в Муми-дален – к семье и к себе, настоящему.