Вопрос веры

Чуя терпеть не мог сырости ферелденских подземелий. Эту темноту, развеиваемую лишь около спускающихся вглубь длинных лестниц устрашающей таинственностью вечного света зачарованных фонарей – бесовское синее пламя было заточено в плотном стекле, крепко заварено в металлический каркас; стекло защищало огонь от постоянных сквозняков и влаги, но он все равно не оставлял попыток, беспокойно бился об стенки, безнадежно надеясь выбраться. Эти фонари хотелось ненароком задеть рукой, сбить с огромных настенных крюков якобы невзначай – так безнадежно аллегорично они отображали судьбу несчастных одаренных, чей врожденный дар обрек их на верную погибель. Лишиться семьи еще будучи младенцем, забыть и никогда не вспомнить ни отца, ни мать своих. Днями напролет оттачивать до идеала свои скудные навыки, чтобы однажды стать пушечным мясом Церкви в войне с Мором¹, жить в постоянном заключении и страхе, без смысла, без цели, думая лишь об одном – один лишь приказ командора, и каждый из них тут же будет казнен. Такова была цена за талант, которого они не просили. За преступление, которого они не свершали. Он бежал вперед, практически не глядя под ноги – несся смертоносною стрелой по витиеватым коридорам, отскакивая от стен на узких поворотах и сбивая с ног многочисленных караульных, являющихся не более чем хорошим магическим обманом в громких латах. Босые ноги больно кололись проросшими между мелкой кладки сорняками, скользили на покрытом вязкой влагой мхе, что ложился лоскутками ковра по всему подземелью – каждый его шаг оставлял за собой кровавый смазанный след, но не было времени сейчас обращать на это внимания; силы покидали его, пламя на ладонях едва задевало хлипкую стражу, от долгого бега и нехватки кислорода жгло легкие и кружилась голова, но одна секунда промедления – и Легион настигнет его, непременно настигнет, и пусть он ни разу в жизни своей не видел карты этих витиеватых подземных ходов, он бежал вперед. Слабая надежда грела его душу холодом тяжелого стеклянного сосуда, спрятанного под мантию: это было его единственной возможностью навсегда распрощаться с этим проклятым местом, оторваться от преследования и пропасть в неизвестности. Если бы только слухи, столько лет шепотом ходившие по комнатам Круга² и передаваемые из уст в уста младшими магами, действительно оказались правдивыми… Не может же быть такого, чтобы ходы, которыми многочисленные члены анклава покидали башню во времена Мора столько лет назад, оказались наглухо замурованы, не может же быть, так ведь? Просочившиеся на схожие кладбищенскому холод и тишину подземелий сгустки низших порождений тьмы выпивали из него последние капли магической энергии, но он все ещё был способен твердо стоять на ногах. Ржавое лезвие старого клинка, подобранного на пути, легко вспороло гладкую кожу тонкой руки, и с каждой каплей пролитой крови все сильнее разрасталось в груди мощь рокочущего пламени: он может пытаться вести бой, пока жив, но если судьба предрекла ему путь смерти – он без раздумий согласен. Лишь бы не вечность безвольной куклой среди пыльных полок церковных архивов. Упоенный своим первым боем, он смог уловить лишь тонкий свист чужого ножа и пронзительный порыв сквозняка, полоснувший льдом по коже. Его застали врасплох, бесшумно прокрались к нему из глубин мрачных коридоров, загнали в глухой угол, но он и не мог бы и шагу ступить против: куда уж ему, ученику-лекарю, вступать в битву с юным, но годами тренировавшимся рыцарем Церкви. Теперь же, с острым лезвием, прижатым к длинной шее, он мог только со смертельной отрешенностью в глазах смотреть в молодое лицо противника, надеясь на милость Андрасте и чужую глупость. – Даже не попытаешься ударить в ответ? – с легким любопытством поинтересовался храмовник³, наклонив голову. Если бы Чуя хотел, он легко мог полоснуть своим клинком по открывшемуся участку шеи и убежать. Удар наверняка стал бы смертельным… – Я преступник, – лезвие выскользнуло из ослабших пальцев, и громкое эхо металлического зона разнеслось по подземелью, – но не убийца. Обветренные губы едва слышно прошептали два коротких слова. – Что? – нахмурившись, переспросил юноша. Чуя, не разрывая зрительного контакта, коснулся кончиками пальцев его локтя, скользнул выше, к запястью, уверенно обхватил кинжал поудобнее, прямо поверх чужой ладони. – Убей меня, – коротко повторил маг. В округлившихся темных глазах яркою вспышкой сверкнуло удивление. – Это дело трибунала, – покачал головой храмовник. – Мое задание – поймать тебя и передать рыцарю-командору. Только он имеет право решать твою судьбу. – Ты не понимаешь! – мгновенно вспылил маг. Его пальцы крепко вцепились в рукава противника, сжали до ноющей боли, но юноша лишь озадаченно закусил губу. – Они не казнят меня. Я пытался сбежать. Уже дважды. И верховный маг сказал… сказал, что еще раз – и он ни за что не позволит вам казнить меня, – горькое отчаяние пронзало его хриплый слабый голос, но он продолжал лепетать, мертвой хваткой цепляясь за последнюю надежду. – Они усмирят меня. Лишат эмоций, воли, жизни… они сделают меня живым трупом, марионеткой для своих нужд. Это хуже, в разы хуже смерти. Он громко сглотнул, и кадык его дрогнул под острым лезвием кинжала. На остро заточенном лезвии в неверном свете блеснула бусина почерневшей крови. – Я надеялся, что они пришлют целый отряд. Надеялся спровоцировать их, попасть под руку, нарваться на чью-то стрелу, а пришел… ты. – Ком в горле мешал ему говорить. – Я не буду с тобой сражаться. Я не отниму твою жизнь. Будь милосердным. Умоляю, избавь меня от мучений. Храмовник молча выпутал из пальцев дрожащей бледной руки небольшой стеклянный сосуд, наполненный ровно плещущейся рубиновой жидкостью. – Ты знаешь, что единственный способ, с помощью которого можно отыскать сбежавшего мага – использовать его филактерию⁴? Он не ждал, что на его вопрос раздастся ответ – конечно же знал, иначе и не встретились бы они здесь, в подвале, кишащем порождениями тьмы и зачарованными стражами. Юноша задумчиво взболтнул запечатанный пузырек, поднял его на уровень глаз, вглядываясь в мягкие переливы темной зачарованной крови, напитанной ярким лириумом, так, будто эта вещь была каким-нибудь диковинным сувениром. Бросил взгляд на побледневшего мага, вжавшегося в каменную стену, смотрел долго, будто бы испытывающее, осторожно протянул руку – легко потрепал влажную от пота рыжую челку, и улыбка его, немного безумная в свете голубых огней, вмиг стала почти ласковой от промелькнувших на периферии сознания мыслей. – Так отчаянно желать смерти, даже не распробовав истинного вкуса жизни… не хочешь ли ты совершить со мной двойное самоубийство? Сосуд с оглушающим звоном разбивается о каменный пол, усыпая её мелкой кровавой крошкой.

***

– Felandaris? – произношение сильно хромает – прочитать все слово полностью удается лишь с третьего раза. – Демонова трава, – задумчиво кивает Дазай. – Ты когда-нибудь её видел? В книге нет образца, – Чуя поднимает голову, глядя на спутника, и сильный ветер тут же сметает убранные за уши непослушные медные кудри на лицо. Осаму по-доброму смеется, присаживаясь на корточки, широкими ладонями убирает пряди с круглых надутых щек и прижимается своими губами к чужим в целомудренном поцелуе. – Я надеюсь, что никогда и не увижу, ma sa'lath⁵. Они растут лишь там, где Завеса между миром живых и мертвых тоньше твоего запястья. – Ты опять обозвал меня каким-то очень обидным словом, так ведь? Дазай заливисто смеется, уворачиваясь от точных ударов – Чуя все равно с победным кличем валит его на землю. В запутанной копне темных волос теперь еще и минимум три горсти песка, и пару колючих веток, но эльф выглядит слишком довольным собою, чтобы начинать капать ему на мозги, поэтому Осаму лишь отряхивает плащ и спешно нагоняет уже направившегося вперед путника. Дазаю кажется, будто еще немного – и стальные цепи, увивающие Киркволл, насмерть задушат и его самого. Этот город возведен на стертых в прах костях истощенных рабов, пропитан оскверненной кровью порождений Древних Богов, пронизан отчаянием чахнущих от голода и бессилия бедняков. Здесь не свежий воздух – тошнотворный гнильный смрад, не дающий вдохнуть на полную грудь, не бирюза морских вод – бездонная пучина, отворяющая свои врата для человека лишь раз в его короткой жизни, и больше не отпускающая никогда. Киркволл высечен из грехов и окропленного кровью камня, сотворен был и призван быть темницей для лишенных воли, и даже спустя столетия неустанной борьбы между обреченностью и алчностью остается только ею. Здесь небо от серости грубо отесанных скал кажется темнее стали, а солнечный свет ласкает лишь крыши домов Верхнего города и купола священной Церкви – как символ высшей справедливости этого мира, имеющей милосердие лишь ко власть имущим. Осаму чувствует себя так, будто навеки загнан в клетку: неприступно высокие стены, всегда влажные и пахнущие цвелью от морского воздуха, иссушенная солями неплодородная почва, в пределах города старательно скрываемая под увесистыми плитами брусчатки, строгие арки высотою с пятерых здоровых человеческих мужчин – и тяжелые непробиваемые решетки, разделяющие город на пять больших районов, в которых схожести не больше, чем в природных стихиях. Чуе достаточно неспешных прогулок по аккуратным улочкам Верхнего города, веселых баек о морском порте, коих Дазай за годы службы в легионе наслушался на жизнь вперед, и постоянных стычек с головорезами, поджидающими странствующих торговцев у Рваного берега – этой дряни за последние годы развелось как никогда много, они прячутся в узких пещерах и за широкими глыбами, нападают прямо на дороге или же ждут, пока потенциальные жертвы заберутся в глухой тупик, но неожиданность для них – едва ли преимущество. Для Чуи любой бой – не схватка ценою в жизнь, а всего-навсего пустяковое соревнование, вроде тех, что ежегодно проводят на главной площади города. Он наслаждается каждой битвой, оттачивает новые, только этим утром разученные приемы, изящно смакует всю мощь собственной способности под чутким прикрытием всегда внимательного напарника. В руках Дазая – проворство, острый ум и не менее остро заточенные кинжалы, по глупости проигранные ему какой-то важной тевинтерской шишкой в карты; в руках Чуи – гнев и жажда мести Фен'Харела, раскрывающийся бутон алого пламени, чистый природный огонь, каждый раз такой восхитительно красивый и до сбитого дыхания устрашающий. – Одним прекрасным днем храмовники заставят тебя предстать перед Церковью, – многим позже фыркает Осаму, обтирая старыми тряпками кровь с оружия. Довольный собою Чуя лишь мурчит простой мотивчик и пожимает плечами. – Слыхал, что в Верхнем городе рассказывают? Наш защитник Киркволла – чертов отступник и сын малефикара. Если рыцарь-командор Мередит может спустить это ему с рук, что ей стоит сделать то же для одного маленького бездомного мажка? – Перед трибуналом будешь эти песни петь, – за каменной скалой виднеется первая городская черта. Дазай всем телом напрягается, отныне со спутника глаз не спускает, крепко держит за руку: на многолюдных улицах при порте легко потеряться и здесь всегда снует куча патрульных. Он даже представлять не хочет, что будет, если Чуя попадется в цепкие пальцы костлявой Церкви. Честно признать, он понятия не имеет даже о том, что случится, попади он в немилость Верховной жрице сам: в пострадавшем от Мора добрых три года назад Ферелдене беглого мага и составившего ему компанию храмовника наверняка занесли в списки погибших от лап нечисти беженцев, никто даже не подумает искать их на землях Вольной Марки, да и есть у легиона сейчас дела куда важнее этого: Ферелден приветствует первый восход солнца над своими землями и нового короля, Алистера Тейрина, да гордую королеву его. Пусть преступлений в Киркволле даже средь бела дня в своем количестве достаточно для того, чтобы ставший у власти города Герой-Защитник закрывал глаза на очередной уничтоженный каким-то храбрецом лагерь мародеров, даже у стен бывают уши: Мередит хватит одного случайного слушка о маге крови, чтобы поднять на ноги весь легион храмовников и проверить каждую крысу в этом проклятом городе. – Надо купить чего-нибудь к ужину. Мы скоро уйдем отсюда, – тяжело вздыхая, качает Осаму головой, натягивая глубокий синий капюшон на яркие рыжие волосы. – К твоему счастью, я сегодня абсолютно свободен, поэтому можешь особо не спешить, – узкая ладонь, обтянутая перчаткой, ложится в его, широкую, смуглую, и Дазай крепко, но нежно сжимает пальцы. Чуя любит суету торговых улиц в разы больше, чем напыщенность Верхнего города. Улицы вьются длинной змейкой, спускаются ниже, ближе к порту, подымаются выше, к жилому кварталу, и на каждой – сотни тесно стоящих деревянных лавочек, сбитых кое-как из грубых досок, трещат под весом вороха самых обыденных и самых диковинных товаров. Звучные голоса раздаются отовсюду, зазывают поближе, глаза у Чуи разбегаются так, словно он здесь в первый раз, и Дазаю приходится с насмешливой ухмылкой тащить его за собой по узкому потоку людей – ничего, внимательности и осмотрительности у него вполне хватает на двоих. Справа женщина торгуется с продавцом за ящик свежих фруктов, слева вот-вот назреет драка между двумя не поделившими место кузнецами, подозрительная эльфийка с вороватым взглядом торгует зачарованными рунами, а совсем рядом – непутевый рассеянный ребенок задевает рукавом длинной рубахи лоток с блестящими безделушками, и все с грохотом рассыпается по холодному камню. – Ах ты сукин сын! – торговец, низкий крепко сбитый гном, разливается ядом ровно до того момента, пока Дазай не сворачивает к его лавке, внимательным взглядом окидывая прилавок: мужичонка тут же затыкает грязный рот, натягивает самую лестную из всех своих сахарных улыбок, настолько широкую, что все его лицо тут же покрывается уродливыми складками морщин, обтирает потные ладони о засаленную рубаху и рукой окидывает весь ассортимент. – Побалуйте спутницу украшениями тончайшей ручной работы из всех уголков Тедаса! Оникс и золото, сильверит и серебро, – работы, достойные коллекции самой императрицы Селины! Чуя фыркает, тянет по привычке Осаму за широкий рукав, но тот и не думает сдвинуться с места, а лицо его непривычно задумчиво для привычной безобидной шутки. – Что думаешь насчет этого, свет очей моих? – в хитром прищуре карих глаз – предвкушение скорого веселья. – Я думаю, что он уродливее болотной жабы, а ты хочешь кубарем скатиться с лестницы Верхнего города, – едва слышно шипит маг, и его острый локоть предостерегающе больно утыкается в чужой бок. Дазай, от природы любитель самоубиения и острых ощущений, заливисто смеется, обнимая скрытые плотной тканью худые плечи спутника. – Что же, будь по-твоему! Мы повременим с выбором, – равнодушно бросает он мгновенно растерявшему все свое радушие торговцу и спешно утягивает Чую дальше – в самое сердце Нижнего города. Они закупаются у первой же свободной продуктовой лавки, попавшейся на глаза, и отправляются дальше – минуют высокие, покрытые ржавчиной из-за соленой морской воды ворота, ограждающие широкую территорию Порта от остального города, бредут по многочисленным безликим жилым кварталам – здесь царит уютная полутьма и людей на уличках совсем немного, но стоит быть настороже, если не хочешь попрощаться со своею жизнью или увесистым кошелем. За следующим поворотом становятся видны короткие ступеньки вниз, и Осаму почти незаметно замедляет шаг; Чуя хорошо знает: именно здесь находится обветшалая обитель его гордого народа, крохотный Эльфинаж Киркволла. Он даже не замечает, как они замирают прямо у узкого спуска вниз, вытягивает шею, в который раз с жадным интересом и душераздирающей тоской разглядывая тесные однотонные жилища, убогие и малюсенькие, но аккуратно убранные и совсем недавно снова заботливо перекрашенные в цвет песчаных насыпей, миниатюрные грубые лавочки, величественный Венадаль⁶, листвою укрывающий от знойного солнца, холодных дождей и пронзительных ветров своих преданных людей. Ему так и хочется подойти ближе, протянуть руку, дотронуться до священной коры могущественного дерева, но эльфийская охрана и без того уже поглядывает на них с опаской – стоит уходить, пока пугливый лесной народ не вздумал поднимать панику на пустом месте. – Там, у корней, – нетерпеливо дергает он за рукав склоняющегося к нему Дазая, – там раньше не было никаких рисунков. – Неделю назад эльфийский народ праздновал явление миру Бога-покровителя, – пожимает плечами тот. – За дождливые сезоны весны краска сходит, корни отрастают. Приход знойного лета у них связан с рождением первенца Солнца, бога Эльгарнана, и в честь этого они снова покрывают Венадаль традиционными узорами. Возможно, это какие-то народные письмена? Я не силен в их культуре. – Ты знаешь так много. – Я много читаю. Если бы ты не втягивал нас ежедневно во всякие передряги, а смирно изучал дома книги, которые я тебе приношу, возможно, у тебя тоже было бы немного меньше шрамов на теле и немного больше извилин в голове. Чуя пропускает обидную колкость мимо своих длинных ушей. Отступает назад, первым отводит взгляд от ярких завитков на грубой коре дерева, и Дазай с молчаливым согласием как ни в чем не бывало следует за ним – они плавно разворачиваются, продолжая свой путь по узким вымощенным камнем дорожкам. Поступь Осаму абсолютно неслышная, мягкая и кошачья, будто вовсе по воздуху плывет; Чуя стучит невысоким каблуком нехарактерных его народу высоких сапог о звонкий камень мостовой за двоих, и шаги его ровно настолько же тяжелы, насколько тяжелы и мысли в его голове. Чуе, с его жаждой свободы, с любовью к приключениям нет места в высоких башнях Круга, среди занудных старейшин и бесконечных архивов с писаниной. Ему нет места ни среди обычной человеческой суеты повседневной жизни, ни в сплоченной семье городских эльфов, враждебных ко всему новому, ни в блестящем от гордыни и жадности высшем обществе, ни в погрязших в крови и грехах гильдиях искусных убийц – он везде такой же изгой, как и одинокий бродяга Осаму Дазай, променявший душную исповедальню и трехразовое питание на такой ненавистный Нижний город и такие восхитительные сапфировые глаза. – На рынке поговаривают, мол, где-то у подножия Расколотой горы сейчас расположился клан Собре⁷, – будто между делом тянет Осаму. – Ты хочешь украсить свою спину парочкой стрел долийских охотников? – мрачно отзывается Чуя. – Я за любой кипиш, кроме Мора и голодовки, но воровать у эльфийского клана – чистой воды самоубийство. – Я думаю, мы могли бы поговорить с ними, – пожимает плечами Дазай, пропуская мимо ушей болючий камень в свой огород, – возможно, долийцы возьмут тебя к себе. Дазай замирает на месте, заглядывая в чужое лицо. Он надеется, что в бездонном взгляде печальных синих глаз наконец появится огонек надежды. То, что читается в этих глазах на самом деле, больше смахивает на телепатическое послание в духе «ты идиот, Осаму», чем на огонек надежды или что-то в этом роде. – А сам ты куда подашься? – в хриплом голосе слышится обиженный упрек. – Сбагришь меня лесным фанатикам, а сам? Осаму лишь пожимает плечами, ухмыляясь. Человеку жить в обществе себе подобных всяко легче: у него нет крыши во всех возможных смыслах, но есть голова на плечах и два всегда острых клинка. Он может стать наемником, может податься в ночное ворье, возможно, в Порту на грузовых кораблях сейчас не хватает рук… – Я не знаю ни жизни их, ни традиций, ни обычаев. Я выращен людьми среди людей, и все эльфийское для меня чуждо, – тяжело вздыхает Чуя. – Даже ты – и то лучше меня в долийском наречии. Тупой ты… ma sa'lath. Осаму смеется. Остается надеяться лишь на то, что Чуя возьмется за изучение языка его предков раньше, чем тот окончательно растворится в веках.

***

– Знаешь, никогда этого не говорил, но я чувствую что-то вроде духовного родства с этим местом. – Потому, что от него несет на весь Нижний город? Или потому, что здесь подают только дерьмовый эль и отскребанное от стола вчерашнее жаркое? – Я имел в виду название, Чуя! Наверное, даже если все население разом покинет город, в «Висельнике» все равно будет многолюдно и весело. Людям нет нужды покидать таверну, дабы оставаться в курсе происходящего в мире: сюда стекаются все последние сплетни Тедаса, здесь встречаются самые разношерстные компании, а завсегдатаями являются самые яркие личности Киркволла, лишь оторви свою пьяную голову от твердого дерева столешницы – и вся Вольная Марка как на ладони. На стойку Осаму кладет несколько серебряников, плату за следующую неделю проживания, и трактирщик тут же с мягкой благодарностью сгребает их под прилавок, выжидающе посматривая на снимающего капюшон эльфа – он иногда снисходительно опускал свои стандарты выпивки до местного алкоголя, скорее из лени искать что-либо качественнее, чем от нехватки средств на добротное вино. После хорошей разборки портить свой день низкопробным элем Чуе не хочется: он отмахивается от застывшего на месте напарника, и они вдвоем плавно протискиваются меж плотно расставленных столов и лавок. Салютуют расположившемуся в дальнем углу в компании товарищей Защитнику – Хоук весело машет им в ответ, подбадривающее хлопая по плечу сидящего рядом эльфа, кажется, только что лишившегося парочки золотых – и скрываются в темном коридорчике, ведущем к лестнице на второй этаж. Их комнатка расположена между обителью никогда не ночующей здесь красавицы-пиратки Изабеллы, которая строит им обоим глазки каждый раз, когда видит их у стойки, и «люкс-комнатой» одного из самых известных людей в городе, лучшего друга Защитника и первого сказочника Тедаса – гнома Варрика Тетраса, отличающегося страшной страстью к своему арбалету и рассказам собственного сочинения. Тесная комнатушка, с минимумом мебели, узкой кроватью и объемным, но едва ли запирающимся на замок сундуком, но своя – у Чуи никогда не было собственного жилья, а у Дазая и подавно, небольшая коморка в шумном трактире для них не такое уж и плохое начало. Они кидают сумку с купленными продуктами на стол, устало плюхаясь на стулья; Чуя выуживает из рукавов своего длинного плаща несколько фруктовых плодов и травы для чая, Дазай бросает два добротных кинжала и новые перчатки, которые подозрительно похожи на женские, но на эльфийских узких ладонях будут выглядеть просто великолепно, он уверен: когда на рынке происходит суета, грех не воспользоваться ситуацией. Слишком длинный день, слишком много острых ощущений – утомленный нагретым знойным солнцем камнем города, Осаму быстро впадет в легкую дрему, прикрывает глаза и откидывается на скрипучую спинку, а Чуя заботливо откладывает в сторону потрепанный травник, который сегодня брал с собой на прогулку, и лениво принимается за лежавшие на столе бумажки. – Почитай мне вслух, – вяло тянет Осаму, вытягивая ноги. Носок его сапога почти что достает до обуви Чуи. – Что еще тебе сделать? – с саркастичной участливостью в голосе интересуется маг, тут же раздраженно фыркает, отпинывая от себя чужую ногу – пошлый взгляд мгновенно оживившегося Осаму не сулит ему ничего хорошего – и с напускной заинтересованностью принимается вчитываться в объемную стопку бумаг. – Очередные задания в духе «я потерял свои счастливые портки»? – когда Чуя раздраженно отшвыривает стопку в сторону, Дазай устало приоткрывает один глаз. – Очередная копия очередной романтической повести Варрика, – цедит сквозь зубы эльф. Осаму весело усмехается – каким бы обессиленным он ни казался, энергии собрать разлетевшиеся бумаги ему хватает. – О, он даже пронумеровал страницы, зная, что ты снова все расшвыряешь? Заботится о преданном читателе, как же это трогательно, – Осаму театрально хватается за сердце, смахивает несуществующую слезу и внимательно принимается за чтение. – «Один из них – беглый храмовник, никогда не знавший тепла и ласки родного дома, второй – отступник, чудом спасшийся от Усмирения, одичавший зверь с рвущимся наружу пламенем в руках и жаждой истинной любви в сердце…» – Мне кажется, тебе стоит меньше трепать языком в его компании, – качает головой Чуя, – он хоть имена изменил на этот раз? – Брось, быть может, когда-нибудь мы войдем в историю! – Для тебя это, может, и норма, но я не хочу, чтобы история знала меня как героя второсортного эротического романа. Неужели хоть кто-то во всей Вольной Марке это читает? – с обреченностью в голосе бурчит Чуя, утыкаясь лбом в сложенные на столе руки. – Приключенческие сказки его покупают единицы, – весело отзывается Осаму, – зато романтика разлетается как горячие пирожки! – Ты только что жестоко растоптал побег моей зарождающейся веры в людей как в подающую надежды расу. Надеюсь, праведное пламя Фен'Харела сожжет вас всех к чертям собачьим. – Не забывай, что ты и есть это пламя, Чуя. Даже в холодных стенах шумной таверны чувствуется тепло обретенного дома, когда берешься за обыденную рутину. Они отдыхают до тех пор, пока кроваво-красный закат не заливает алым светом их скромную обитель; затем выуживают из грубой кожаной сумки завернутое в бумагу копченое мясо, мешочки с крупами и специями да кое-какие овощи – сегодня был тяжелый, но богатый на добычу день, значит, можно себя побаловать и устроить маленький пир на двоих. Пока Осаму громко ругается, старательно отстирывая эльфийский плащ от въевшихся пятен темной крови, Чуя тонкими пальцами водит по залитой чистой водою крупе, промывая её от попавшей пыли и мелких насекомых, не стесняясь откровенно отвечать на любое нелестное слово в свой адрес. Даже если со временем это необратимо превращается в купание одного противного отступника и кормление мылом другого беглого церковного рыцаря, заканчивается все развешенной на бельевых веревках за окном уличной одеждой и аккуратно накрытым столом – потому что хозяин таверны вряд ли оценит затопленный первый этаж и их порывы отомстить друг другу за все хорошее.

***

– Владычица Элемена каждый раз, когда видела меня, крестилась три раза, качала головой и тихо шептала, что в сердце моем живет тьма. – Это ты к чему? – К тому, что ты больше похож на рыжее пятно, чем на черное. Однако, поговаривали, что она не только еще до Мора лишилась слуха, но и была слепа, так что… – А ты, видимо, еще до Мора лишился совести, мерзкий богохульник. Осаму ластится не хуже домашней кошки, заглядывает преданно в темные синие глаза, ложится теплой щекою на впалый живот, от него по-родному пахнет цветами эльфийских растений и совсем немного океанической солью, которая так и не вымылась толком из жестких темных волос. Сытый Чуя мягко треплет его по запутанной челке – Осаму закрывает глаза, устало вздыхая, и длинные, по-девичьи пышные ресницы, покрытые прозрачным лунным светом, мелко подрагивают при каждом дуновении ветра из приоткрытого окна. Чуя вспоминает тот день, когда он позволил этому человеку окропить руки собственной кровью. Ночь, когда он бездумно передал чужой воле свою судьбу в надежде на скоропостижную смерть, а обрел счастье и долгожданную свободу – опьяненный то ли крепким хорошим вином, то ли внезапно накатившей сентиментальной нежностью, он позволяет подобраться поближе к себе, отереться шершавыми бинтами о горячий бок, положить голову себе на плечо, ласково поцеловать-укусить за ключицу. Тихо шуршит легкая ткань ночной рубашки, сползающая все ниже и ниже – едва ли громче их тонких перешептываний, едва ли нежнее их чувственных поцелуев, и теснота узкой кровати больше не имеет никакого значения ни для покрывающего любовью родное тело Осаму, ни для тающего в крепкой хватке теплых рук Чуи. Он чувствует, как в переплетении пальцев его руки касается что-то металлическое. Дазай загадочно улыбается, отводя взгляд. – Я надеюсь, что тебе хватило мозгов не красть это кольцо, – тонкий ободок на безымянном пальце красиво переливается в отражении полной луны. Черное золото, огненный синий опал… стихийное, и наверняка безумно дорогое. – И к чему бы это, Осаму? – Конечно же я заплатил за него своими потом и кровью заработанными золотыми, – тихий беззлобный фырк. Этот мелкий эльф еще смеет сомневаться! – Подумал, что тебе не помешало бы наконец-то обзавестись собственной фамилией. Тонкие ладони Чуи аккуратно ловят родное лицо. Он долго любуется потемневшими от страсти карими глазами, гладит пальцами покрасневшие губы, и мягко улыбается, шкодливо щелкая пальцами по носу. Скромно прикрывает глаза, тянется за новым поцелуем. В сотни раз лучше, чем любое «да». – Я увезу тебя туда, где тебе больше не будет нужды прятать свои прекрасные огненные локоны под этим уродливым плащом, – Осаму жарко выдыхает в длинное краснеющее ухо, мягко осыпает ласками бледную шею, приоткрытый влажный рот, – я покажу тебе каждый лес, все океаны, пустыни и горы. Я своими руками усажу тебя на самый высокий трон. Подарю все золото и серебро мира, слышишь? Положу к твоим ногам весь Тедас. Лягу сам. Я буду жить ради тебя, Чуя. Чуя прижимает горячее тело к себе в безмолвных объятиях. Он знает, что сорняк в кармане плаща Дазая, вырванный с корнем якобы тайком – тот самый проклятый феландарис, которого не достает в книге, и что совсем скоро снова появится необходимость искать место, которое станет для них новым домом. Он знает, что спокойная, размеренная жизнь – это не для них и не про них, но другой Век Дракона им и не подарит, никому никогда не подарит. Возможно, они вынуждены будут насовсем покинуть Вольную Марку. Возможно, придется бесцельно скитаться по опустевшим землям Андерфелса, вернуться в поднимающийся с колен Ферелден, увидеть своими глазами всю уникальность Ривейна… – К чертовой матери мне сдался этот Тедас. Ты подарил мне свободу, себя и этот потрепанный травник. Зачем мне больше, ma vhenan⁸? Но пока Осаму может шутить свои тупые шутки, а Чуя – больно лупить его за особо идиотские, у них все будет просто отлично.