Часть 1
30 апреля 2019 г., 13:45
Когда Джонни было тринадцать, Юно его настораживал.
Он был похож на какую-то услужливую голограмму из любимого Джонни «Бегущего по лезвию». Всегда улыбался, на хамские ремарки одноклассников отвечал вежливо, постоянно просил прощения за предоставленные неудобства (парень, ты просто сел за ту же парту, парень, пусть и в четвёртый раз за неделю, расслабься), каждый божий день приходил со своим ланч-боксом, и даже бутерброды у него были нарезаны идеально ровными треугольниками.
Джонни был уверен, что таких людей не бывает, поэтому на одном из уроков химии решил прилепить мальчику на лоб лакмусовую полоску: по идее, если новенький – робот, то она должна была среагировать.
Странно, но бумажка не поменяла цвет с белого на предупреждающий красный. Юно забавно сморщил нос, пытаясь без рук убрать её со своего лица, а потом как-то очень комично вздохнул и продолжил воевать с горелкой. Он казался нелепым, не вписывающимся ни в одну из установок среднестатистической школы Нью-Джерси, и не потому что переехал сюда с мамой месяц назад, а потому что… Был словно персонаж детской сказки? Без единого изъяна?
– Я Со Ёнхо, но друзья зовут меня – побухать – Джонни. – После этого он сам поджёг сухое горючее и широко улыбнулся, решив взять странного паренька под своё крыло не только на практических по неорганической.
– Юно. – Голограммы не умеют так, решил Джонни, чтобы до ямочек, и, кажется, в тот день и провалился.
Довольно часто Джонни хотелось напустить длинную косую чёлку на глаза и сделать вид, что они незнакомы. Например, когда он со своими друзьями перепил слабоалкогольной жижи со вкусом имбиря-лимона, желудок сделал кульбит, и пришлось – действительно пришлось – блевать в ближайший неработающий фонтан. И повезло же, что именно в тот вечер и именно той улицей Юно возвращался домой с занятий по фортепиано. Подрумяненный февральским морозом, он прижимал к груди ноты и таращился на бледно-серого одноклассника так, будто тот умер.
Джонни казалось, что он умер. Потом воскрес. И потом снова умер, трижды пережёванный стыдом, снова воскрес и сбежал раньше, чем его поступок хоть как-то прокомментировали с другой стороны дороги.
На следующий день Юно не сказал ни слова о том, что видел. Только двумя щелчками пальцев отправил по столу в сторону Джонни пластинку абсорбента и мятную конфету во время первого урока, с пониманием улыбнулся и вернулся к решению уравнений. Запели ангелы, вышло солнце из-за туч, и внезапно захотелось поверить в бога. Джонни ограничился благодарным кивком и зачем-то не выкинул фантик. Оставил на память.
Как так вышло, что Юно стал лучшим другом, объяснить сложно. Джонни не перестал слушать My Chemical Romance и HIM, не прекратил доказывать родителям, что чёрное – это состояние души, а не фаза. Просто в один момент звонок в дверь в четыре по пятницам стал чем-то само собой разумеющимся, и до полуночи трещать обо всём на свете, параллельно делая уроки на всю неделю вперёд, было интереснее сходок подозрительных знакомых.
Юно неуместно и не особо забавно шутил, но Джонни, как приличный друг, всё равно смеялся. Джонни включал свои любимые альбомы, далёкие от инструментальной классики, но Юно всё равно внимательно слушал и просил диски «погонять». Смешное слово, кстати, оно совершенно ему не подходило, идеальному со всех сторон мальчику, который даже чихал в согнутую в локте руку.
Порой Джонни чувствовал себя рядом с ним, принцем с картинки, неуклюжим медведем, но это ощущение ему нравилось и не казалось подозрительным, пока им обоим не исполнилось шестнадцать, и не участились случаи:
– Слушай, кис, передашь своему другу?
– А мне ты ничего не хочешь дать?
– Больше никогда в жизни, Со. – Старшеклассницы смеялись и уходили, оставляя Джонни в смятении, разочаровании и с очередной запиской для Юно.
Все послания Юно складывал в ежедневник, на вечеринки не ходил, на свидания не бегал. У него то отчётный концерт, то благотворительная акция в детском доме, то субботник во дворе, весь в делах. Джонни ради приличия записался на пробный урок игры на гитаре и со временем стал душой своей эмоциональной компании. За грустной песней, после второго косяка получалось почти не думать о Юно.
Было проще осознавать, что он скоро возвращается в Сеул.
***
– Моего соседа по комнате зовут Доён. Похож на агрессивного кролика из того самого мультика про домашних животных, а ещё он ужасный зануда. Эй ты! Не ешь мою булочку! Юно, смеясь, пытался одновременно и лягнуть Доёна по лицу пяткой, и не уронить телефон. Спустя несколько минут нелепой возни он решил, что разговор с лучшим другом всё же важнее, но Джонни давно сбросил вызов. Ещё и написал, что занят (и это в полночь-то), «созвонимся завтра», и Юно сделал вид, что поверил. Расстояние не проблема – это настоящая катастрофа. По крайней мере, так часто любил говорить Доён, куря в открытое окно. Он не особо о себе распространялся, но по редким, обрывочным откровениям за банкой пива можно было составить кодекс законов общения с ним, чтобы в ближайшем будущем стать неплохими друзьями: не предлагать заказать на ужин суши, как можно реже употреблять слова на «ю», не трогать его накрахмаленные до хруста рубашки. Только через полгода Юно узнал о бывшем своего соседа – о японце по фамилии Накамото, который после колледжа (вроде как) вернулся к родителям в Осаку: Доён ни с того ни с сего оттолкнул от себя тележку с продуктами, а сам бросился душить кассира, предварительно растолкав очередь в супермаркете. Было весело. Доён познакомил Юно с Тэном с танцевального, с Тэилем – с академического вокала, и студенческая суматоха увлекла настолько, что ежедневные звонки Джонни стали еженедельными, потом праздничными, а со временем и вовсе сошли на нет. Учиться на композитора Юно нравилось, ещё больше – пытаться в сэмплы, которые он подписывал простым английским «J.» и никому ничего не объяснял, и зарабатывать свои первые деньги. Он мечтал о Нью-Йорке, он скучал, но признаться в этом вслух спустя полгода молчания и редких комментариев под фотографиями в Сети, было страшно. Казалось нелепым, неуместным и глупым. Случилось как случилось, и они с Джонни не герои мелодрамы, чтобы тянуться друг к другу через километры, преодолевать трудности ради эфемерной любви и страдать за бутылкой вина на тему разницы во времени и культурах. Прошёл год, два, три, Юно окончательно стал отзываться только на Джея, затем сменил имя – Джехён; ему нравилось так больше – и научился разбираться в сухом красном. – Джехён, познакомься, это Чону. Чону, своими наивным полуулыбками, пушистыми светлыми волосами и привычкой сидеть слишком близко, если вокруг оказывалось много незнакомых людей, умудрился вернуть Джехёну ощущение собственной значимости. Ощущение лёгкости. Он прижимал к своему плечу макушку Чону подбородком, шутил, что никто не имеет права его обижать, пока он, Чон Джехён, жив, и даже не отпрянул, когда его однажды в темноте подъезда поцеловали в губы. С Чону невозможно было писать музыку, потому что некогда. Некогда жалеть себя, не спать ночами и видеть под утро кошмары, думать о плохом, рефлексировать бесконечными текстами в черновиках и перечёркнутыми десятки раз нотами. Чону заполнял своим смехом тишину, залечивал заботой старые раны, и это было здорово до одного короткого разговора два года спустя на выпускном: – Я думал, рано или поздно ты научишься отдавать себя полностью взамен. Наверное, это будет не со мной. Джея называли феноменом. Его песни мгновенно становились хитами, рвали даже зарубежные чарты. Радиостанции и журналы пытались добиться хотя бы короткого интервью, но Джехён менял номера и квартиры чаще, чем дышал, просил у Тэна достать ему ещё какой-нибудь дряни к выходным и всё реже ездил к родителям в гости. Ему было стыдно показываться им на глаза разбитым и потерянным, а не тем, кем они его всегда считали. Кем его видели все. Каким он пытался быть, пока хватало сил. Он узнал о помолвке Джонни из очередного поста, опубликованного дурацкими тринадцатью часами ранее, и только после этого нашёл в себе силы отписаться от всех аккаунтов. Отказаться от детства, от мечты, от прежнего себя окончательно. Новая жизнь манила контрактом с крупным музыкальным агентством, громкими вечеринками на крышах высоток, полыхающих неоном, и выгодными знакомствами. Джехёну исполнилось двадцать четыре, и никто его так и не спросил, о чём он жалеет. Что бы изменил, где бы нарочно оступился, чтобы сойти с пути, которым, кажется, так уверенно шагает. Друзья звонили, поздравляли с юбилеем – чёртовы тонкости корейской культуры, – а он так и не придумал, кого пригласить на праздник. Кого бы он хотел видеть прямо сейчас.***
Когда Джонни исполнилось двадцать шесть в начале очередного февраля, он задул свечи на торте, испечённом и украшенном мамой, и загадал, чтобы всё было хорошо. Банально, да, но очень хотелось, поскольку состояние хронической усталости уже надоело. Его двоюродная сестра закатила глаза и предположила, что он снова думает о своих машинах-арендах, и даже не стала вслушиваться в вялые оправдания. Она смешно фыркала, показывала язык, и, в конце концов, Джонни поддался ей. Подмигнул и сказал, что у него девять единиц сейчас в долгосрочном ремонте, курортный сезон на носу, и он боится не справиться со спросом в мае. На самом деле, он боялся не справиться только с собственной головой, потому что дни внепланового отпуска утекали сквозь пальцы, а лучше от этого никому не становилось. Ни Марку, погрязшему в отчётах для налоговой, ни Джонни, которому медленно, но верно надоедала вечерняя игра в шахматы с отцом. Как только адвокат вручил ему документы о разводе чуть больше недели назад, а Вэнди вывезла свои последние вещи, всё вдруг обесцветилось. Неделю он не находил себе места, срывался на своих региональных менеджеров, пока Марк не купил ему билет в один конец – в Сеул, к семье – и не сказал, что обратный посадочный за корпоративный счёт он может ждать только через месяц. Спорить с собственными секретарями – себе дороже, поэтому Джонни улетел с ручной кладью и ворохом не самых радостных мыслей, слабо надеясь растерять их в аэропортах. – Хэй, братишка, не хочешь притвориться молодым? – Он никогда не умел отказывать Ынджи, поэтому и поехал четырнадцатого февраля вместе со старшей в какой-то клуб. У него были странные очки в форме сердец, нетронутая ещё ни разу кредитка, требующая счетов и зрелищ, и настроение делать глупости. Например, улыбаться и подмигивать незнакомым девушкам, просить диджея включить что-то латинское, чтобы в итоге смеяться громче всех, зажечь толпу и стать героем как минимум десяти чужих историй. Ему было весело, жарко, хмельно и так… свободно? В итоге, он позволил своим новым знакомым вывести себя на улицу, потому что «сейчас придёт наш друг, и мы нормально покурим». Меньше всего на свете он ожидал увидеть Юно. На первый взгляд, в нём не осталось ничего от того шестнадцатилетнего заплаканного парня, который, уезжая, обещал звонить каждый день. Не было щёк – только впалые скулы, не было контрастной худобы – широкие плечи, крепкие ноги, затянутые в тёмный джинс штанов, и кисти в проступающих венах. Вместо мягких чёрных волос – выжженные краской светло-русые локоны с тёмными корнями, которые хотелось спрятать под какой-нибудь шапкой, чтобы не было холодно. Забавно, что Джонни он не узнал. Только мазнул стеклянным взглядом, пока отдавал своим недотоварищам пакетики с марихуаной, и размеренным шагом ушёл. Ещё никогда в жизни Ёнхо так быстро не трезвел. Его даже не поведение друга детства возмутило, не его новый образ, а собственный ступор. В смысле, он стоит и думает, догонять ли Юно, когда это Юно? Конечно же, надо срываться с места и бежать следом. Джонни подхватил его ровно в тот момент, когда Юно споткнулся о бордюр и почти нырнул в пушистый снежный сугроб на обочине. Явно не в себе, он цеплялся за куртку Джонни, бормотал короткие бессвязные предложения, но даже не возмутился, когда его силком усадили в такси. Только привалился к плечу, спрятал холодный нос в изгибе шеи и уснул, не переставая трястись то ли от холода, то ли от явного передоза. Было странно и страшно. Джонни пытался внушить себе, что они чужие друг другу люди, что им не по каких-нибудь четырнадцать, и всё очень похоже на похищение, и эти доводы не работали. Юно, его дурной Юно сидел рядом, дышал прерывисто и иногда просил тишины. Что это значило – Джонни не знал, но зачем-то гладил его по волосам и обещал глупые, несбыточные вещи. Что будет спокойно, будет тихо. Что всё будет хорошо.***
Встречать утро в чужой постели для Джехёна никогда не было обычным делом. Всегда либо сам, либо с Чону, либо снова сам, но всякий раз – только у себя дома. Кровать, на которой он проснулся, не напоминала ему ни о Тэне, ни о Доёне, ни о ком из тех, у кого он мог бы позволить себе остаться ночевать. Плохое зрение не давало рассмотреть фотографии в рамках на письменном столе, а потом затошнило с такой силой, что Джехён зажмурился и досчитал до десяти, лишь бы не опозориться в неясно чьём доме. Хотелось в одночасье обниматься с унитазом, пить и чего-нибудь сладкого, но лучше всего – тихо умереть, не доставив при этом никому лишних хлопот. Вспоминая цены на кремирование, он между делом заметил свой телефон на прикроватной тумбочке и потянулся к нему. Посмотреть, который сейчас час, оказалось сложнее, чем думалось, моноблок с грохотом упал на паркетный пол, и Джехён с головой ушёл в одеяло, прячась от громкого звука и очередной волны собственной беспомощности. Когда он вынырнул из своего убежища, то увидел в дверях комнаты Джонни и еле удержался от вопля. Во-первых, галлюцинации обычно не смотрят с таким сочувствием, во-вторых: – Я зарядил твой телефон, но не смог его включить, чтобы позвонить кому-то из записной книги и сказать, откуда тебя следует забрать. Позвони… эм, близким, скажи, что всё в порядке. Могу надиктовать адрес, если за тобой заедут. Либо же вызвать так… – У тебя есть варенье? – Что, прости? – Варенье? – Думаю, у мамы что-то найдётся… Тебе прямо сейчас? – Ага. – Окей. Если честно, ещё никогда за все прожитые годы Джехён не ел такого вкусного варенья. Он смаковал на языке каждый кусочек айвы, ничуть не смущаясь того, что делает это в пижаме с чужого плеча на два размера больше, упершись спиной в не свою подушку и изредка поправляя на ногах плед. Тоже далеко не собственный. Джонни. Плед Джонни. В комнате Джонни. В доме Джонни. С Джонни наедине. В голове не укладывалось. Они словно поменялись местами, авантюрист и пай-парень. Тот, кого не теряли надежды перевоспитать родители, и тот, кто боялся их ослушаться и превратиться в бэд-боя из бюджетного кино. Джонни боялся только одного – что эта их встреча окажется случайной, мимолётной, и ничего в итоге не изменит. Джехён же боялся даже лишний раз выдохнуть, поэтому состоялся неловкий разговор: да, мои родители давно вернулись в Сеул, а я месяц как развёлся с женой; да, я пишу песни и неплохо зарабатываю, нет, своей семьи нет и не было. «Можем обменяться новыми номерами, если хочешь, как-нибудь встретимся, посидим, вспомним школьные времена. Всё. Пока. Спасибо за то, что не прошёл мимо». Долгих три месяца спустя, после терапии и нескольких скандалов в семье, Джехён продал квартиру, машину и даже студию. В Корее его никогда ничего не держало – он осознал это больше с облегчением, чем с грустью, но руки всё равно тряслись, пока он проходил регистрацию на рейс в Нью-Йорк. Он чувствовал себя тем же потерянным тринадцатилетним мальчиком, которого держала за руку мама и обещала, что у него будет много новых друзей. Только в этот раз никаких обещаний, успокаивающих шепотков на ухо и перспектив. Он знал только то, кому позвонит, как только экипаж самолёта скажет о том, какая температура воздуха за бортом. Джонни, запнувшись, ответил, что свободен в субботу, и… – И если нужна какая-то помощь с переездом, ты говори. И вообще. Звони. Да. – Джонни. – Джехён давно так не смеялся. Ему давно не было так спокойно. – Юно? – Я обязательно позвоню. Он понял всё только тогда, когда в субботу увидел в кошельке Джонни потёртый фантик от мятной конфеты.
