Улыбка и кнут

-К нашей, ну ты понимаешь, что я имею в виду - волчьей стае прибилась как-то собака,- говорил по-веннски один мальчишка другому. - и стая ее не прогнала. Сам видел. Охотились вместе. Второй кивнул, и глаза блеснули в полумраке. -У нас тоже было. Нашли волчонка, весной... в лесу, одного. Хозяин Лесов логово разорил или наводнение, не знаю, но только охотники пожалели и принесли в деревню, отдали нашей Стае. Те вырастили. Научили пасти стадо, держали за своего... У первого блеснули зубы в улыбке: давай, брат, держаться вместе! Пыль на лице не могла скрыть горящих черных глаз светловолосого мальчишки. Такого же как второй - похожи они были как настоящие братья, на посторонний взгляд. Только глаза у второго были серо-зеленые. Цвета листвы под инеем, как определил для себя черноглазый. Один был из племени Волка, другой - Серого Пса, но оба ехали в клетке из деревянных прутьев. -Как ваша праматерь... встретила Отца-Волка? - Спросил зеленоглазый. -За ней погнались дикие собаки...- начал черноглазый и вдруг осекся. После недолгого неловкого молчания спросил: -А ваш род начался как? -За праматерью охотилась стая волков... задумчиво проговорил светлоглазый и замолчал. Истории были зеркальны, но чем не шутит Хозяйка Судеб? Может, праматери обоих племен были еще и сестрами. Волчонок, необыкновенно ловкий, юркий, забавный, привык быть любимчиком в роду. Один из младших, балованных детей старого вождя. Потомок Серого Пса был словно из стальных пружин, он излучал некую нерушимую уверенность, но когда он улыбался Волчонку - вот как сейчас, словно солнце выходило из-за туч и заливало всё ярким летним ласковым светом. Волчонку хотелось придвинуться ближе и погреться в этих лучах. Он протянул руку и хотел дотронуться, но вместо этого указал на замок и спросил шепотом: -Разомкнуть можешь? Клетка мерно покачивалась на телеге, которую вез ослик. За время пути мальчишка узнал, что его собрат по несчастью - сын кузнеца. -Попробую..-так же шепотом ответил второй. Ночью они пытались бежать. Потом еще и еще... их неизменно успевали заметить. Пинки, удары; они узнали, что такое плеть. -Мне страшно,- шептал ночью первый второму, когда на дверцу повесили самый тяжелый и скрипучий замок, с хитрым устройством, купленный тремя надсмотрщиками-торговцами, а Щенка еще и заковали - он боролся отчаянно, и торговцы рабами начали его опасаться, хотя ему пошел только тринадцатый год. Была в нем стойкость и несгибаемость, какая-то неумолимая правда, которой не чувствовал за собой Волчонок. Как Правда Богов, смотрящих с небесного престола на дела смертных. В ответ Волчонку Щенок только скрипнул зубами, дотянулся до товарища и прижал к себе. Тот, гибкий, как молодой побег, уткнулся носом в плечо собрату, едва заметно всхлипнул. Порванная рубашка на плече стала мокрой, но Щенок этого словно не заметил. Он гладил светлые вихры, и в его объятиях Волчонок чувствовал безопасность, которой не знал с тех пор, как остался позади разоренный дом. Он умел складно говорить, да и вообще приспосабливаться к обстоятельствам, и использовал свою гибкость, чтобы в дороге им обоим было лучше. Волчонок предпочитал разговаривать с тюремщиками и стараться все разведать, Щенок же в ответ всем угрюмо молчал. Волчонок уже свыкся со своей ролью того, кто ведет за них обоих переговоры, когда появился Каттай. Раб, родившийся в рабстве, смирившийся с ним от рождения. И второй, кому на глазах Волчонка улыбнулся Щенок - после него самого. Каттай был красивым, а еще послушным и доброжелательным. И его не смущало подневольное положение. Гнался за караваном невольников, аж ноги стирал. Смотрел на господина, раскрыв рот. И на Щенка. В первый же день принес им еду. Волчонок видел, что протягивает он ее Щенку, не ему. Но Щенок отдал ему большую долю. Каттай не видел в темноте, как Щенок качал головой, когда Волчонок предлагал товарищу больший кусок. Каждый раз. Потом Волчонок привык, и уже не чувствовал благодарности, глядя, как крадется к ним робкий Каттай и как снова улыбается ему враждебный ко всем в караване Щенок. Волчонок чувствовал в нем волю чужого предка. Иногда за Щенком словно щетинилась тень большого пса. А волки выли вдалеке от каравана, но не приходили за своим братом. Увы. Потом Дистен. Волчонок видел, как растаяло сердце старого гончара, когда Щенок задавал ему вопросы и потом рассказывал о Богах-Близнецах; видел то, что Щенок за собой не мог заметить - как Каттай, так и Дистен смотрел вначале на хмурого подростка со страхом или неприязнью, но затем словно происходило какое-то волшебство, и их сердца поворачивались к нему, как цветы к солнцу; улыбаясь, Щенок становился необыкновенно красив; дикий и непокорный, но прекрасный, как цветущий шиповник, и с необыкновенной силой духа, заставлявшей в него верить. Те, кому он улыбался, обращали свое сердце к нему. А первым из них был Волчонок. Но не последним. Его же хозяйка судеб, похоже, не признала, и решила оставить в тени. После Дистена был Тиргей. Но до того палка Волчонка, которого вынудили быть орудием наказания непокорного, выбила Щенку зуб. Волчонок плакал. Он плакал и ночью, сидя в углу и глядя на распухшее лицо Щенка. Ему не нравилось быть жестоким. Он чувствовал волю предка, который говорил: выживай. Делай все, что нужно, чтобы выжить. В ласковом когда-то мальчишке, любимце рода, шевелилась темная жажда убийства и борьбы за свое. Но главное он уже упускал, и оно уходило, как вода сквозь пальцы: Щенок с каждым днем все отстранялся от него. C того, как Волчонок сказал "господин" надсмотрщику, чужаку. Но сделал он это ради них. Кто-то же должен быть не таким гордым и вести переговоры. Кто-то должен взять палку, чтобы ее не взял другой, жестокий и умелый. Или он ошибся? Волчонок плакал едва слышно, но Щенок, конечно, услышал. Он разлепил слипшиеся от крови веки и поманил Волчонка к себе. Волчонок, едва касаясь, осторожно целовал его раны, разбитые губы, улыбку, которая стала щербатой, а потом до рассвета не спал, лежа рядом и охраняя покой Щенка. Тот ни в чем его не упрекнул. Хотя новый зуб не вырастет, и улыбка останется щербатой. Но по сравнению с тем, куда их везли, это были мелочи. Волчонок видел, как Каттай безотчетно так и кружил вокруг их клетки, то принося еду, то приходя с расспросами, и потихоньку злился. Щенку мальчишка-раб явно был симпатичен, и тот, может быть, мог бы стать их ключом к свободе - их общей свободе, если бы не прямолинейность Щенка, прямо и без затей предложившего тому, прилежному рабу, открыть их клетку. Ну вот чего он ожидал? Волчонок чуть не завыл с досады. Он видел, что мальчишку можно было использовать, подвести к этому - но не так же сразу, в лоб, ему это предлагать! Каттай чувствовал себя виноватым и какое-то время не появлялся. Он отнюдь не был смелым и не рвался к свободе, покорный всем господам, а все равно нравился Щенку. Что он там в нем увидел? Но чувство товарищества, нечто важное, связывавшее их в пути, становилось все тоньше. Затем ужас жизни на отвалах, бесконечный бег с тележкой, борьба за единственную тощую рыбу на обед - но они еще были вместе. Укрываясь одним куском рваной дерюги, вместе толкая тележку. Щенок по-прежнему отдавал ему большую долю; а еще раз, когда Сфенгар нагло и в упор разглядывал Волчонка, заслонил того собой и так посмотрел наглому подростку в глаза, что Сфенгар и не думал больше связываться с ними. Вообще никогда. Он со мной,- говорили глаза Щенка,- и даже не смотри в его сторону. Как обычно, воля Щенка безотказно действовала на слабейших, а таких было - почти все. Волчонок и сам чувствовал дрожь, когда Щенок обращал к нему немигающий серо-зеленый взгляд. Он сделался похож на вожака. Может, потому все время и стремился защитить каких-то слабых и убогих. Волчонку же было мало тех крох внимания, что оставались ему среди дней бесконечного и беспросветного труда и голода. Волк нашептывал ему - борись, держись, рви зубами, не отдавай своего. А затем Аргила и тот роковой камень с драгоценностью внутри, за которую полагается лишний кусок. Да плевать на эту добавку к еде! Но голод усиливал злость, и Волчонок, привыкший считать Щенка своим личным заступником, тем, кто стоит за него лично, желательно - за него одного, ведь волки имеют одного напарника, и так, парой, могут противостоять кому угодно - Волчонок не выдержал. Аргила! Кто-то, а этот мальчишка, со всем его девичьим видом, льняными волосами, тонким лицом - Щенок давно косился в его сторону, пока тот беспомощно переживал свои бесконечные неудачи. И наконец этот камень. Не ему - Аргиле! Ничего не сказав ему, своему напарнику, о находке. Волчонка, увидевшего это, захлестнула темная ярость. Беспощадное отчаяние, злость и боль смешались вместе, он дрался, словно с врагом, и чувствовал, как связывавшая нить становится еще тоньше. Он терял Щенка и ничего уже не мог поделать. Тот просто не понимал его, отказывался понимать. Волчонку хотелось большего - но Щенок, с его взглядом, устремленным в туманную даль, с предком за спиной, солнцем в волосах, сталью и зеленью родных лесов в глазах - он просто отказывался его замечать. Надо было быть слабым, увечным и больным, наверное, но Волчонку претило все. Аргила, такой робкий и беспомощный, стал последней каплей. Волчонок напал на него во время обеда, слезы душили его, подступая к глазам, но не показываясь - отдай, не твое! Не по праву, это не тебе принадлежит, это наше! Маленький подбиральщик отшатнулся в ужасе от ярости нападавшего, и, конечно же, Щенок сразу взял его сторону. Сторону жалкого мальчишки, а не его, Волчонка, который хотел быть сильным ради них обоих. Тогда они и сцепились насмерть, и с того времени пути их разошлись. Все оборвалось, что было общего. Их предки скалились, рыча, и они не узнавали больше друг друга. Они стали старше, закаленные рудником, и сменили свои детские имена. Ночами Волку снился большой Пёс. Он приходил, садился и молча смотрел. Он не был ни молод, ни стар, но скорее казался молодым. Волк тянулся к нему - дотронуться до пепельной, густой шерсти,- но не мог прикоснуться, и просыпался. От этих снов его мучила нещадная тоска и боль в сердце. А повернуть было некуда. На его дорожке не было развилки. И глухая злость делала его все беспощаднее. А рядом с Щенком, выросшим уже в непокорного Пса, сменялись один за другим напарники. Он успевал заботиться о безногом калеке, об отчаянно кашлявшем мономатанце - все еще красивом, как бог! Волк скрипел зубами, когда увидел их вместе, и пожелал мономатанцу скорейшей и мучительной смерти. Мономатанец Мхабр смотрел на венна ласково, словно мать на дитя, и день ото дня учил Пса драться, или просто рассказывал о своем племени. Они спали рядом, все трое каторжников, чтобы согреться в холодном забое. Волк приходил иногда неслышно в своих мягких прочных сапогах надсмотрщика, останавливался за углом штрека, обычно по вечерам, когда у усталых рабов была передышка перед коротким сном, и слушал. Он был уверен, что только Пёс с его слухом мог знать о его приходе, но тот ни разу не выдал его присутствия. Волк стал силен и ловок; он был под защитой права надсмотрщика, он получил серьгу-"ходачиху"; он даже несколько ночей лежал и думал, возможно ли бежать. Бежать им двоим; такой был план. Волк отличался ревностной службой и более того, так что никто бы не заподозрил, что он ведет опасного раба и бунтовщика куда-либо, кроме как на наказание в виде новой тяжелой работы. Но внимательный венн, взглянув на его серьгу, лишь презрительно усмехнулся и вернулся к работе. Он не пойдет со мной, понял Волк. Однажды они столкнулись. У Волка давно чесались руки всыпать плетей мономатанцу, и тут был повод. Но Пес загородил Мхабра, и Волк в бессильной, но вооруженной ярости ударил Пса кнутом. Он думал, что сделает лишь один удар. Но Пес смотрел только на мономатанца, и внутри невольника венна была словно сталь, которой кнут был нипочем. Волк бил и бил в слепой ярости, пока его не оттащили, и отчетливо понял - остался лишь один способ, чтобы Пёс, с презрением отвернувшийся от него, не желающий ни понять, ни услышать, его заметил. Это поединок. Он тренировался и вызывал всех подряд. Красавца вельха,- который, кстати, немало трудился в отвалах с венном бок о бок,- он убил даже с наслаждением. Он убил бы всех, кто был дорог венну, чтобы посмотреть, как тот останется против него совершенно один - но эти мечты не грели, лишь отравляли сердце бессильной горечью, а Волк приобрел репутацию по всем подземельям Южного зуба как бессмысленно жестокий и наслаждающийся страданиями других надсмотрщик. Даже другие надсмотрщики сторонились его и передергивались от жестокости. Один Церагат, увидевший отчаяние мальчишки еще в той детской драке у тележки и забравший с собой "на повышение", мог остановить его; он не раз клал руку ему на плечо, чтобы увести с собой по "срочным" делам, когда видел, что слепая ярость берет верх. Опытный и жестокий, Церагат иногда словно видел его насквозь. Волк был ему предан как инструмент мастеру, или изделие его создателю; тот давал ему отводить душу. Он даже добыл ему однажды девушку, хотя как надсмотрщику из рабов Волку она не полагалась. Эта история закончилась быстро. Он показался с ней венну, обнимал ее у него на глазах, но все, чего добился - это ледяного презрения. Тогда он передал ей кнут и позволил делать все, что она пожелает - а она была жестока! - но после он просто отправил ее вон. Дурман, веревки, подкуп - и ее увезли. Женщины не задерживались в горах, так или иначе покидая их, оказывались в отвалах или уезжали. Ей повезло. Он мог так выбраться и сам - не один найденный самоцветный камень годился на выкуп трех таких, как он, а все посты он разведал - но проклятый венн оставался в рудниках и делал все от него зависящее, чтобы получать все новые наказания. Потом был Бездонный Колодец, о котором Волк услышал поздно и успел даже взглянуть на венна до того, как он ушел. Все те несколько дней, что не было Тиргея, Пса и Гвалиора, прошли как в тумане. Увидит ли он его снова? Впору было лезть туда самому, да не пустят, и повода убедительного не придумать. Но вот венн вернулся, обожженный и переломанный, и ради кого! Пьяный надсмотрщик, ослепший в Колодце аррант... Какая-то часть Волка хотела быть на месте любого из них. А за мной бы - полез? А ради меня бы стал рисковать? Но сердце глухо выводило - нет, и на душе было черным-черно. Гвалиор и Тиргей, после Колодца они оба смотрели на Пса как на божество. На спасителя и сверхъестественного духа, что вывел их из западни. Волку же даром не нужно было все это в потомке Серого Пса. Еще в том собрате-мальчишке он видел, знал, чуял того, без кого вся его жизнь не стоит ломаного гроша. И кому по-прежнему с тех пор и до нынешних на это плевать. Способность Пса покорять ближних к нему достигла высот. Потому, как казалось Волку, Пса и держали отдельно от всех и на самых тяжелых работах - рядом с ним у всех невольников появлялась скрытая гордость, он словно вел всех к бунту своим присутствием, напоминал о чести и достоинстве; рядом с ним рабы начинали верить в свободу, на что-то надеяться, становились непокорны и готовы взорваться по малейшему поводу. Пес ничего для этого будто бы не делал. Он не читал им речей и ни к чему не призывал. Словно один его вид будил в них что-то, чего ненавидели и боялись все надсмотрщики; он был неукротим и ни разу не сказал "господин". Он, Волк, смирился с этим словом, а Пес нет. И Пса могли бы пытаться сломать за одну эту несгибаемость, но никто так внимательно не следил за венном и не знал, что тот на самом деле так и не признал себя рабом. Волк молчал. Обрати он на это чье-то внимание - и конец Псу. Тот никогда не сдастся, и его запорют уже до смерти. Так все и кончится. После похода в Бездонный колодец и возвращения Гвалиора, увезенного Харгеллом, Волк заметил, что Гвалиор ходит как безумный, и усмехнулся про себя. Покинутый неверной невестой, отчаявшийся до полного безразличия, тот, однако, вернулся ради свободы венна, и Волк хорошо понимал то, чего не понимал Гвалиор. Тот отдал год работы за раба, подарил ему год жизни - немыслимо! Все смеялись над Гвалиором долгие месяцы, подшучивали, что венна можно и в свои покои заполучить, а тот злился и краснел, потом стал отшучиваться, чтобы оставили в покое. Волку, сраженному этой лихорадкой еще в дюжину зим, все было видно как на ладони. Гвалиор потерял и разум, и волю, он был готов сложить к ногам венна не только год работы, а хоть и всю свою жизнь. Но Церагат не дал ему шанса. Ни выкупить венна, ни забрать к себе - ничего. Только работать ради него и, как в насмешку, почти не видеть. Церагат, в сущности, презирал эти чувства Гвалиора, как венн - его самого и Волка. Но с Тиргеем разлучать не стал, потому что тот умирал. Умирал на глазах венна, подтачиваемый никому не известной отравой, в которую окунулся там же, в Бездонном Колодце. День ото дня. Волк это видел, но и на это в нем откликалась черная зависть - то доверие, что оказывал венн немощному и полуживому арранту, было безгранично. "Брат мой", сказанное снова, cказанное не ему, отдавалось в ушах у Волка, и ему хотелось убивать. Но пока аррант жил, а венн страдал, глядя на его неумолимое угасание, рудничный кашель, отраву и слепоту. И Гвалиор бегал к ним, крутил вместо венна ворот, чтобы дать тому отдых, приносил еду, рискуя быть застигнутым... Как когда-то Каттай, который тоже бегал по подземельям, чтобы только свидеться с венном, и шарахался от Волка. Просто Пес был еще и очень красив, чего наверняка в себе не чаял. Чад факелов, пыль, труды словно превращали его в алмаз; удары кнута словно гранили его; все испытания отбрасывали на него отблески славы - невидимой ему самому, но видимой по крайней мере тем, кто был ему близок. Все они видели в нем то, что заставляло отдать ему частицу себя и надеяться, что он, как верит, выйдет на свободу - и вынесет на свободу ее. Все вкладывали в него свою веру, чтобы помочь его воле продержаться. Но на самом деле Волк верил в него больше всех. А еще знал, что сам он обречен. Здесь, в рудниках, или на воле - не все ли равно? Судьба не сведет их снова, и Пес уже никогда не доверится ему. Он избрал наконец время, и с наслаждением свернул шею столь дорогому для Пса Тиргею. Видишь меня? Давай же, сразись со мной... Но Церагат сказал ему - еще не время, и удержал. Дал год ожидания и подготовки. И вот наконец... ты готов, сказал ему Церагат. Ты можешь победить. Победи его на самом деле - и ты освободишься. Если захочешь, можешь потом даже уйти. И Волк вышел на поединок. Конечно, Пес вызвался сразу; на самом деле, Волк не сомневался, что тот знал и чуял, к чему все идет, хотя, как все то время, что они были знакомы, не понимал Волка и что того толкало и вело. Влекло. Пусть все закончится здесь,- мысленно обратился Волк к своим давно не слышавшим его молитв Богам. И Боги услышали. Волк знал, что Пес тоже тренировался. Знал, что теперь тот достаточно силен даже против него - голодный против сытого. Но не собирался поддаваться, потому что знал - бой должен быть честным, и в этом честном бою Пес его одолеет, потому что они оба на одной, его, Пса, стороне. Посвятив поединок Богам, Волк танцевал, кинжал порхал в его руках, плеть намертво связала их петлей, как пуповина - случайность? - и лезвие, вонзившееся в ребра Псу, было направлено совсем не так, чтобы убить, - Волк немало убивал и был опытным в этом вопросе, а Пес никогда не дрался вооруженным,- но это было настолько убедительно, что "смертельную" рану видели все, поверил даже Церагат. Иначе не отпустили бы венна нипочем и никогда даже на эту "по праву заслуженную" свободу. А Гвалиор вовремя оказался позади Церагата, не дал запретить отпускать раба - и не все ли равно, что Волку накануне снился сон, в котором он непослушным языком - не рот, а пасть - все повторял Гвалиору, как все будет и что ему нужно сделать, иначе Псу конец? Хоть тот этого и не вспомнит. А он, Волк, помнит все очень хорошо, потому что уже видел, что будет. Как и пронзительный взгляд Пса за нацеленными ему в лицо пальцами. Как и сомкнувшиеся на его шее руки. -Спасибо, Пёс! Спасибо... Иди. Губы шевелятся едва заметно, но Пес легко читает по губам. -Прощай, Волк,- выдыхает он так же, невидимо и неслышимо ни для кого, кроме них двоих. Сознание гаснет. Большой пёс за спинами волнующихся и кричащих рабов смотрит Волку прямо в глаза (я же утратил зрение!) и тот слышит его голос: -Я знаю. Знаю, что ты сделал, Волк. Я ждал этого дня, и ты теперь тоже свободен. Спасибо тебе. Его долгий взгляд прощает ему годы жестокости; стирает, как нестойкие чернила с исписанных листов учащегося грамоте. И Волк верит ему безоговорочно. А потом пес поворачивается и идет к выходу. А он, Волк, идет следом. Все следы и шрамы исчезли, и Волк снова чувствует себя мальчишкой, и Пес - нынешний, весь в крови и шрамах - улыбается ему снова. Солнечно и мудро, глядя в глаза, словно им обоим снова двенадцать, и не было лет каторги, была лишь игра... Перед Волком дымка, и в ней виднеются вдали зеленые холмы его родины, покрытые сосновыми лесами; и там, вдали, ему машут и зовут; туда ведет тропа, начинающаяся прямо у его ног. Волк и Пёс прощаются друг с другом одними глазами и расходятся - каждый на свою тропу. Волк уходит по тропе предков, а Пёс - в сияющую белизну снегов... Ему еще многое предстоит, но первая отомщенная им душа - Волк. И теперь тот может дожидаться друга или вновь обрести пристанище на земле и встретиться с ним на пути.