This is the End

День такой же дождливый, как и в любое другое проведенное там время. Только вот бейсболист вскидывает голову, смотря на свинец, что по каплям стекает вниз: в глаза, на лицо, размывает и так свежую почву под ногами, делая ее невыносимо тягучей и отвратительной. Естественные колокола, отражающиеся в стуке по металлическим покрышкам, гремят о новых совершенных им ошибках. Он понимает, что ничего не вернуть. Некачественные ткани, перепачканные в уже потемневшей крови, в которых запрятано кто-то или что-то. Один кулек совсем маленький, а второй достаточно крупный. Хорошо, когда дождь льет так неумолимо. Он прекрасен. В такие дни, когда лопата входит в землю достаточно хорошо. Запах сырой почвы, которая будто бы дышит, вздымаясь и опускаясь. Земляная диафрагма податливо прогибается, со звоном камней об лопату, уходит вниз. Баттер плачет, он не смеет даже попытаться перестать. Останавливаться уже поздно; гром соглашается с ним — молния полыхнула прямо над его головой, едва выше. Затем звук, подобный всей его душевной боли. Такой громкий, что ни один вой и крик не сравнится. Он втыкает лопату глубже в эту мягкую почву, фоновой мыслью надеясь, что она не пришибет его, упав. Бейсболист усаживается на колени, вдыхает немного затхлый и странный запах ее волос. Бледная кожа еще более холодная, чем погода, которая неприветливо замачивает весь его труд, вынуждая землю сползать обратно в яму, заполняя ее. У него совсем мало времени. Прикрыв глаза, он прижимает слабое и безвольное тело к себе. Мертвое тело изящной девушки с длинными, слипшимися от крови волосами; дождь заставлял Баттера думать, что она плачет. По щекам все те же тяжелые капли, как и по его. Только ее мертвые слезы остаются заслугой неба, а его — его собственная. Прижимается губами к ее лбу. Чувствует, что тело потряхивает от холода и боли, что разрывает сердце. Он еще не сошел с ума. Раскрывает второй, совсем маленький кулечек, в котором лежало тело маленького ребенка, мальчика, год отроду, может быть немного больше. Выглядит так, будто бы просто спит, верно, Баттер? Бережно берет его к себе, чтобы потом уложить на руку, как он делал это, чтобы усыпить мальчика. Второй рукой он все еще поглаживает по лицу Вейдер, которая мертвыми бликами отражает страх момента предательства мужа и собственной смерти. На лице застывшее безразличие, которое теперь не растопит ничто, кроме как время, которое испещрит ее кожу в процессе разложения. Еще более оголенная часть ее. Тонкокостный скелетик, который все с тем же недоумением будет высматривать в слое земли своими пустыми глазницами причины такого поведения Баттера. Хьюго еще более бледный, чем обычно. Сейчас он не кашляет. Не дышит. Он даже никогда не сможет назвать его отцом. Потому что он пережал его горло в тот день. В его комнатке, на самом верху шкафа, сейчас, наверное, лежит та самая коробка с бейсбольной битой, подписанной самим Баттером. Он всегда мечтал, чтобы сын пошел по его стопам, выбрал ту же жизнь, что и он сам. Теперь все кончено. Засыпает эти невинные лица землей, наблюдая, как любимые люди пропадают под слоем мокрой от слез неба почвы. Слезы заставили его ослепнуть так же, как и небо, которое в не ведающей пощады ярости разносит молниями ближайшие леса. Где-то с границ видимого горизонта веет запахом дождя и паленого дерева. Всегда что-то умирает. Всегда что-то пропадает. Нет ничего вечного.