Памяти павших будем достойны...

Они с детьми погнали матерей

И яму рыть заставили,…

Пауль (солдат Вермахта)       Да нет, они же это все не всерьез. Командование не может вот так просто взять их и расстрелять. Здесь же только немощные старики, женщины и дети. Вон тому парнишке всего лет 12-13 не больше, худой как скелет, все кости наперечет, ну какая он угроза для нашей великой армии. Ну и пусть сейчас мы отступаем, несем потери. Хотя об этом открыто в Германии и не говорят. Боятся. Шушукаются только по углам и то с самыми близкими, с теми, кто точно не напишет донос в полицию. А потери есть и видимо очень большие, раз даже мою кандидатуру одобрили для фронта, хотя изначально и зачислили в Ландвер I*.       Мути** так радовалась тогда, когда меня определили, считай, в запас аж третьей очереди. А я расстроился, убежал из дома на целый день, а потом еще неделю ни с ней, ни с омой** не разговаривал. Они обе не понимали, что я хотел быть как отец. Он был настоящий герой, жаль только, что погиб еще в 39-м и так не увидел, что я тоже стал мужчиной. Ну и пусть я два года работал подмастерьем на военном аэродроме, это скоро забудется, и я стану достоин носить фамилию отца, буду настоящим солдатом.Как всегда и мечтал. Тошно только теперь вспоминать как плакали мути и ома, когда я принес повестку. Ома даже ходила в военкомат, рассказывала, что у меня слабые легкие и что я часто болею, но, Слава Богу, господин оберштурмбанфюрер ее не послушал, сказал, что армии нужны солдаты, и молодые юноши не имеют права отсиживаться за материнскими юбками. Он был совершенно прав, только сейчас все равно стыдно за все, что я тогда наговорил дома. Они ведь обе так плакали…       Мы очень долго добирались сюда. Сначала самолетом, потом на поезде. Я думал, нас сразу отправят на линию фронта, и мы, как настоящие волки, ринемся в бой. Но на базе наш эшелон расформировали и меня закинули в эту глушь. Глубокий тыл, жалкая убогая деревушка, целых домов осталось всего 10-15 и то только те, в которых квартируем мы. Остальные частями за зиму разобрали на дрова. У нас деревни не такие, красивые ухоженные, в каждом дворе уютные фруктовые садики, мощеные дорожки, много всякой живности. А здесь не дороги — сплошное месиво, деревья все или вырублены, или спалены, а из животины — несколько полудохлых коров да общипанные куры.       Да и воевать здесь не с кем. Даже партизан нет. Вон только один вояка прячется за мамкин подол и целится в нас из пальца. Забавный такой. На соседского Йохана похож, такой же русоволосый, курносый и смешной. Ему, наверное, всего то года 3-4. Я помню его, он к нам приходил как-то и кушать просил. Все над ним смеялись, а мне стало его так жалко. Я ему потом весь свой сухпаек отдал, так чтобы никто не видел, а то и надо мной смеяться станут, и пригрозил еще, чтобы он никому об этом не рассказывал. А мальчуган этот как тушенку увидел, так и обомлел, про сахар я вообще молчу, а потом так жалобливо расплакался, спрятал все в котомку какую-то и во весь дух домой пустился. Вот и сейчас стоит мне улыбается, узнал меня, по глазам вижу, что узнал, и пистолет свой воображаемый опустил. Знает, что я ему не враг.       Да нет, они все это не всерьез. Точно не всерьез. Попугают их сейчас и распустят по домам, чтобы в следующий раз неповадно было кидаться на младших офицеров с лопатами, они ведь всего то нескольких куриц хотели зарубить для супа. Армия есть армия, нужно же понимать. Ну и все равно, пусть эти местные и не правы, но никто же не будет за это расстреливать детей. У кого рука подымется. У меня точно не подымится. Да ладно, не буду себе голову забивать. Они ведь все это не всерьез…

…а сами

Они стояли, кучка дикарей,

И хриплыми смеялись голосами.

У края бездны выстроили в ряд

Бессильных женщин, худеньких ребят.

Пришел хмельной майор и медными глазами

Окинул обреченных…

Майор       Господи, как же я ненавижу эту страну! Ненавижу этот мерзкий народец! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!       Мы, великая и непобедимая армия, безжалостные волки Вермахта, сыны Фюрера! Мы те, кому понадобилось меньше года, чтобы сломить жалкое сопротивление в Европе. И мы застряли в этой чертовой стране. Третий год! Третий год мы воюем непонятно с кем. Истребляем, сжигаем напалмами, закидываем бомбами, разрушаем до основания их города, уничтожаем после себя все живое, а они все лезут и лезут. И не просто лезут, а огрызаются. Мы должны были уничтожить эту страну всего за несколько месяцев. Наша военная кампания была безупречна, наши вооруженные силы непобедимы, наш дух сломить было невозможно. Но мы неожиданно остановились под Москвой, практически у самой цели. И перед кем остановились? Перед кучкой ополчения, перед жалкими лейтенантиками, только что вставшими из-за институтских пюпитров. Нас остановили картонные танки, фанерные самолеты и трехлинейки*** Первой Мировой. Это все немыслимо…       А потом был Сталинград. До сих пор вздрагиваю при упоминании об этом треклятом городе, за который эти вшивые красноармейцы дрались просто как сумасшедшие. Мы всю Францию захватили за 44 дня, а сопротивление в одном несчастном доме не смогли сломить и за 58. История об этом уже легендами обросла, как будто там чудовища дрались, а не простые солдаты. Простые солдаты. Тьфу! Нет, они не простые, они — ненормальные! Большинство из них и оружие в руках то никогда не держали. Но там, под этим чертовым Сталинградом… Это был ад! Самый настоящий ад! Всего за несколько дней я потерял практически всех своих солдат. Сам чудом только избежал плена. Глупо! Немыслимо!              

…Мутный дождь

Гудел в листве соседних рощ

И на полях, одетых мглою,

И тучи опустились над землею,

Друг друга с бешенством гоня…

Нет, этого я не забуду дня,

Я не забуду никогда, вовеки!

Я видел: плакали, как дети, реки,

И в ярости рыдала мать-земля.

Своими видел я глазами,

Как солнце скорбное, омытое слезами,

Сквозь тучу вышло на поля,

В последний раз детей поцеловало,

В последний раз…

Шумел осенний лес. Казалось, что сейчас

Он обезумел. Гневно бушевала

Его листва. Сгущалась мгла вокруг.

Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,

Он падал, издавая вздох тяжелый…

Майор       Ненавижу эту страну! Ужасную зиму, в которую невозможно согреться даже у теплой печки, осень и весну, с их дождями и слякотью — вечно все в грязи, и лето здесь тоже какое-то мерзкое. Еще утром светило солнце, на горизонте не было ни облачка — день обещал быть чудесным. Но неожиданно налетела буря, сметая все на своем пути. Небо нависло над этой проклятой землей как тяжелая, нашпигованная свинцом вата. Ветер сбивает с ног, вышибает из глаз слезы, мешает дышать полной грудью. Здесь вообще невозможно жить. В этой Богом забытой глуши, без какого-либо намека на цивилизацию можно только выживать. После Сталинграда меня практически сослали сюда, меня — одного из лучших командиров Группы армий «В», меня — того, кому фельдмаршал Паулюс лично вручал железный крест за отвагу в бою. Меня сослали командовать карателями, воевать с молокососами и их мамками, глушить спирт с унтерофицерьем, которые всю эту чертову войну отсиживались по тылам да девок щупали по сеновалам. Спирт… Ха! Это единственная благодать в этой дыре…       Эта страна… эта природа…эта мерзкая погода… эти людишки…       Ненавижу!!! Отомщу!!! Этим и всем другим! Истреблю на корню, уничтожу даже самые маленькие следы пребывания на земле этого отребья, этих отбросов, мусора, выброшенного Богом в эту мерзкую глушь. Я отомщу за все! За нашу провальную кампанию, за отступление, за наши неудачи под Москвой, за Сталинград…       

…Детей внезапно охватил испуг, —

Прижались к матерям, цепляясь за подолы.

И выстрела раздался резкий звук,

Прервав проклятье,

Что вырвалось у женщины одной.

Ребенок, мальчуган больной,

Головку спрятал в складках платья

Еще не старой женщины. Она

Смотрела, ужаса полна.

Как не лишиться ей рассудка!

Все понял, понял все малютка…

Мать       Маленький мой. Сыночек мой. Кровиночка моя.       Как я ждала тебя. Как просила Бога, чтобы он подарил мне тебя — мое маленькое счастье. Молилась каждую свободную минутку, а муж, видя это, ругался. Он был образованный, не чета мне. Агроном, первый красавец на селе, уважал Советскую власть, верил в светлое будущее для нас и для наших детей. Сколько девок за ним убивались, а он меня выбрал, сказал: «Моя ты теперь, Варька, никому не отдам». И жили мы душа в душу, только Бог детишек не давал. А я верила… а Никола ругался. Придет, бывало, на обед, а я молюсь у красного угла. Он — шуметь. Выкину кричит, спалю всю божничку твою, ох, доведешь меня — изобью, вот на чем свет стоит изобью. Только ни разу ни иконки мои, приданое еще от бабки, ни меня не тронул, рука не поднялась. Пусть и грозил, а все равно верил. Когда на фронт уходил материнский крестик, на противясь, одел. Только все равно Бог не уберег. Хоть и не знаю этого достоверно, но сердце не обманешь. Оно давно знает, что тебя в этом мире уже нет. Но я крепилась, держалась, я должна была, несмотря ни на что, растить твою кровиночку.       Сыночек мой! Радость моя! В каких муках я тебя рожала, не приведи Господь кому. Но забылось все это, как только прижала тебя к груди. А ты такой смешной был, как старичок, и пах так сладко, что никогда я не забуду этого запаха — запаха истинного счастья. Мы растили тебя в любви, нет, не нюней, плакать без причины, капризничать отец тебе никогда не позволял, разговаривал с тобой всегда по-умному, а ты глазки большие делал и слушал. Поругает-поругает, бывало, тебя за шалости, да и давай потом всякие заумности рассказывать про звезды, планеты всякие, животных диковинных, страны дальние.       Сыночек, не передать словами, как мы любим тебя. И отец, и уж, тем более, я. Ты — единственное ради чего стоит жить на этой грешной земле. Чтобы слышать твой счастливый смех, я бы, не задумываясь, продала душу дьяволу. Только не нужна ему моя душа. Вот он стоит, осклабился весь, ощетинился. Как будто не мать его рожала, а бесовка поганая, как будто никогда не был он маленьким, не бегал босыми ножками по первой весенней травке, не прятался за мамкиным подолом от страшного. Вурдалак проклятый! Не будет вашей власти над нами! Никогда не будет! Не допустит Господь, чтобы правили на земле нелюди, трон себе возведшие на детских косточках, материнскими слезами омытых.

— Спрячь, мамочка, меня! Не надо умирать! —

Он плачет и, как лист, сдержать не может дрожи.

Дитя, что ей всего дороже,

Нагнувшись, подняла двумя руками мать,

Прижала к сердцу, против дула прямо…

— Я, мама, жить хочу. Не надо, мама!

Пусти меня, пусти! Чего ты ждешь? —

И хочет вырваться из рук ребенок,

И страшен плач, и голос тонок,

И в сердце он вонзается, как нож…

Малыш       Пусти, мама! Пусти! Я не хочу умирать! Пусти…       Я видел, когда фрицы пришли, они также в дядьку Семена целились. А потом он упал, и на груди пятно у него стало, как у меня тогда, помнишь, когда я чашку с малиной на себя перевернул. Ты меня ругать начала, что я рубаху испачкал, а папка сказал, что не беда это и стал рассказывать про страну, в которой рубахи как рожь растут, ну то есть не рубахи, а вата специальная, которую собирают, а потом из нее лоскуты делают…       Нет, мамка, пусти. Я не хочу, чтобы меня как дядьку Семена в землю закапывали, не хочу я Богу какую-то душу отдавать и умирать. Я не хочу так, мамочка. Я боюсь! Папка говорил не бояться, а я все равно боюсь! Прошу тебя, пусти. Ну мамочка! Я буду слушаться, я обещаю. И к колодцу подходить не буду, и в лес с Ваняткой убегать больше не стану и, спрятавшись за дверью, пугать тебя перестану. Только пусти. И обманывать больше никогда-никогда не буду…       Помнишь тетка Матрена приходила за уши меня драть, что мы в огороде у нее весь бот от картошки помяли. А я тогда сказал, что это не я был. И ты не дала меня ругать и сама с теткой Матреной поругалась. А это я был. Забоялся просто тебе сказать, думал ты меня, как и обещала, хворостиной гонять будешь. Но я так больше не буду, честное слово. И врать не буду.       Мамочка, я так люблю тебя! Ты же всегда говорила, что в обиду меня не дашь, что защищать меня будешь как мама-скворчиха своих скворчат защищала, когда Муська к ним домик забраться хотела. Ну спаси меня, закрой, сбереги! Я же как папка хочу в школу ходить, а потом в город большой поехать и тоже много-много всего узнать, а еще как папка хочу машину водить… Ты же обещала, мамочка, что я вырасту большой и сильный. Ну зачем сейчас тогда ты меня так крепко держишь. Отпусти… Я убегу, я спрячусь… я не хочу умирать… Отпусти…

— Не бойся, мальчик мой. Сейчас вздохнешь ты

вольно.

Закрой глаза, но голову не прячь,

Чтобы тебя живым не закопал палач.

Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет больно.—

И он закрыл глаза…

Мать       Не бойся, мой мальчик. Ты бы вырос большим и сильным. Был бы нам с отцом в старости опорой. Но не случится… теперь уже не случится… Война проклятая, будь она неладна. Завыть бы, заголосить, как и другие бабы, да нельзя, не хочу тебя пугать. Не хочу, чтобы ты знал, что умирать страшно, не хочу, чтобы в последнюю минутку твоей жизни ты боялся.       И пусть бабы считают, что я жестокая. Вот помрем сейчас, а они все равно осуждают меня, по глазам вижу, что осуждают. Не понимают, почему я тебя за собой не прячу, почему от смерти под крылом своим не укрываю. Пусть я жестокая. Пусть, что хотят то и думают. А я молюсь сейчас только об одном — чтобы смерть твоя стала легкой, чтобы ты не заметил ничего, чтобы не задыхался в муках в сырой могиле, чтобы не добивали тебя ироды эти сапогами кирзовыми, чтобы не угнали тебя раненого да покалеченного в концлагеря, не заставляли унижаться перед ними за кусок хлеба, не мучили опытами в страшных лабораториях и не травили в газовых камерах, как тысячи других. Мы умрем сейчас, но я буду знать, что до последнего вздоха ты чувствовал, как я люблю тебя, чувствовал мои надежные руки, слышал мой голос, биение израненного материнского сердца. Мы умрем стоя, гордо расправив плечи и не склонив головы перед этими палачами. Чтобы дьявол этот не радовался, чтобы каждую ночь мы снились ему в кошмарах, чтобы до конца жизни и после позорной смерти он помнил наши лица.       А мы… уже через секундочку будем на небе… вместе… ты, я и папка наш…       

…И заалела кровь,

По шее лентой красной извиваясь.

Две жизни наземь падают, сливаясь,

Две жизни и одна любовь!

Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.

Заплакала земля в тоске глухой,

О, сколько слез, горячих и горючих!

Земля моя, скажи мне, что с тобой?

Ты часто горе видела людское,

Ты миллионы лет цвела для нас,

Но испытала ль ты хотя бы раз

Такой позор и варварство такое?

Страна моя, враги тебе грозят,

Но выше подними великой правды знамя,

Омой его земли кровавыми слезами,

И пусть его лучи пронзят,

Пусть уничтожат беспощадно

Тех варваров, тех дикарей,

Что кровь детей глотают жадно,

Кровь наших матерей…