Нити и перья

В этом мире существовали фамильяры — люди, чьей второй сущностью являлся какой-либо зверь, в которого они могли превращаться. Такие люди обладали и некоторыми магическими способностями. Но ни один фамильяр не был самостоятельным и независимым человеком, ведь каждый из них был рожден, чтобы на всю жизнь стать напарником заклинателя одного из трех великих родов — Гусу Лань, Юньмэн Цзян или Ланьлин Цзинь. Как только заклинателю исполнялось восемнадцать, связь с его фамильяром становилась сильнее, что позволяло им найти друг друга. Кто-то считал это благословением, кто-то оставался равнодушен. В конце концов, для большинства населения это было не более чем красивыми сказками. Совсем иначе обстояло дело с теми, про кого эти сказки сочинялись. Каждый, в ком текла кровь знаменитого рода, днями и ночами мечтал найти своего фамильяра: со взглядом, затуманенным влюбленной дымкой, представлял первую встречу и всю последующую жизнь — как они вдвоем бок о бок сражаются против нечисти, спасают людей, целые села и становятся великими героями. Ведь именно для этого и существовали фамильяры — быть напарниками в бою и житейских делах. Казалось, связь между фамильяром и заклинателем была единственной незыблемой вещью в этом мире. Сыновья предавали отцов, братья — братьев, друзья — друзей, но, что бы ни случалось и сколько бы времени ни проходило, нити, соединяющие Пару, всегда оставались прочны. И все же каждый раз, слыша нечто подобное, Лань Ванцзи лишь незаметно поджимал губы и молчал. Ему было уже двадцать пять, а он так и не нашел своего фамильяра.

* * *

— Брат, подожди. Лань Ванцзи останавливается, дожидаясь, пока Лань Сичэнь поравняется с ним и встанет напротив, не загораживая всю дорогу, но оставляя крайне небольшое расстояние. — Вчера ты уже ходил на ночную охоту. Уверен, что сегодня тоже хочешь, да еще так далеко? Он немного наклоняет голову, пытаясь заглянуть брату в глаза, но тот едва заметно отворачивается, поправляя висящий на поясе меч в белоснежных ножнах. — Не беспокойся, брат. Я уже полностью восстановил свои силы. — Я знаю, но раньше ты никогда не ходил на охоту две ночи подряд. Что-то случилось? Лань Ванцзи все еще не смотрит на него — его задумчивый взгляд направлен куда-то в сторону. Похоже, нечто действительно важное занимает его мысли, ведь отвечает он лишь спустя некоторое время: — Я чувствую — сегодня что-то должно произойти. Он опускает голову, и только Лань Сичэнь способен понять, что он взволнован. — Думаешь, это твоя связь… с фамильяром? Лань Ванцзи не успевает ответить — его прерывает низкое утробное рычание. Из-за угла цзинши медленным шагом выходит огромный зверь. Этот лев едва ли не до смерти пугает каждого новенького адепта и гостя, не знакомого со всеми «деталями» Ордена. Встретив в молчаливом лесу такую махину ростом по плечо взрослому мужчине, действительно не каждый сможет сохранить хладнокровие. Зверь подходит все ближе, тихо фырча и лениво переставляя гигантские лапы. Каждый раз, когда он появлялся на улице, все живое на десять ли* вокруг пряталось от него. Но как только он оказывался рядом с Лань Сичэнем, то превращался в нежного котенка и будто становился немного меньше. Вот и сейчас лев грациозно подплывает к заклинателю и как ни в чем не бывало начинает тереться мордой о рукав белого ханьфу, издавая крайне несоответствующие его грозному образу звуки. Лань Сичэнь с мягкой улыбкой запускает руку в густую гриву. — Не Минцзюэ, разве ты не видишь, что я занят и говорю с братом? И вообще, почему ты в этой форме? Лев фыркает, явно недовольно. Лань Ванцзи смотрит на них как бы без интереса, без зависти, а внутри все равно что-то звонко лопается, разбивается — и утихает, словно ничего и не было. Но этот лев — фамильяр его брата. Они встретились спустя всего неделю после его восемнадцатилетия, еще неделя потребовалась, чтобы их дядя позволил такому большому животному остаться в Облачных Глубинах, и несколько дней — для проведения обряда, закрепляющего связь. С тех пор они были неразлучны, как бывают всегда вместе день и солнце. Лань Чжань просто не знает, как должен реагировать на них, таких счастливых, когда сам он то ли впал в немилость у судьбы, то ли на него наложили проклятье. — Вернусь в полдень, — кидает он и разворачивается, удаляясь. Лань Сичэнь порывается догнать его, но лев тянет за одежды, увлекая в другую сторону, и Лань Ванцзи так никто и не останавливает.

* * *

Несмотря на предчувствие, этой ночью так ничего и не происходит. В лесу, где Лань Чжань охотится в этот раз, кажется, и в помине нет нечисти и монстров. Деревья темными столбами тянутся в ночное небо, легкий ветер шуршит в их верхушках — каждый порыв приносит с собой запах травы и неясной свежести и холод, свойственный только самым темным и спокойным ночам. Вокруг темно-темно, и белые одеяния начинают словно тускло светиться. Тревожное чувство, что сегодня что-то случится, окончательно утихает, когда в просвете между кронами деревьев мелькает восходящий узкий месяц. Лань Чжань решает отправиться в другое место и достает Бичэнь. Из-за яркой звезды, вспышкой отразившейся на лезвии, или из-за другой, неведомой ему причины — с соседнего дерева, пронзительно крича, вдруг слетает десяток ворон, хлопая черными крыльями. Лань Ванцзи замирает и смотрит на них, а затем на ветку, где недавно сидело несколько птиц, но осталась лишь одна. Ворон также разглядывает его, без опаски, совершенно не собираясь улетать. Несколько раз поворачивает маленькую блестящую голову, смотря то одним, то другим глазом; оживленно прыгает по длинной ветке и выводит чистую и звонкую ноту. Уже отвернувшийся от него Лань Ванцзи резко вскидывает голову, впиваясь нечитаемым взглядом в маленькое существо. Его рука, держащая меч, замирает, и пальцы едва заметно сжимаются. Ворон переступает с места на место, дергая крыльями. У него черные блестящие лапы с длинными когтями и такой же блестящий клюв. Смоляные крылья, перышко к перышку, на мгновение расправляются — кажется, птица специально красуется перед ним. Совершенно обычный ворон, возможно, даже глупее своих сородичей, раз не улетел при появлении незнакомца. Но вороны не умеют петь. Лань Ванцзи все еще смотрит на него, когда в маленьких черных глазках-бусинках мелькает усмешка — столь яркая, что становится не по себе. Столь осмысленная, что под ребрами сердце пропускает удар. Лань Чжань кое-что понимает. Следующие действия занимают лишь мгновение: птица, словно что-то заподозрив, поспешно слетает с ветки; Лань Ванцзи убирает меч, достает гуцинь, и из-под пальцев срывается несколько нот — звук достигает ворона на взлете. Тот на мгновение замирает в воздухе и камнем падает вниз, так и не ударившись о землю, — его ловят сильные, но заботливые руки. Лань Чжань смотрит на беззащитное хрупкое тельце в своих ладонях, хмурится и закусывает губу. Перья щекочут кожу. Руки не дрожат, сердце уверенно бьется, может лишь немногим быстрее, и каждый вдох — так размерено, так спокойно, словно еще век им суждено работать столь же неизменно и четко. Но буря эмоций уже сметает все на своем пути, разрушает что-то внутри — и звенит, тихо-тихо ликует, восторженно замирает и шепчет слова благодарности. Лань Ванцзи все еще смотрит на птицу, не в силах оторвать взгляд, в голове лишь одна несмелая мысль. Нашел.

* * *

Он возвращается в Облачные Глубины ровно в полдень. Лань Сичэнь встречает его у входа, и стоит ему увидеть черную птицу в руках брата, как взгляд тут же меняется. Он все понимает без слов и лишь улыбается — облегченно и немного печально. Не Минцзюэ рядом с ним нет, но можно догадаться, что тот все равно стоит где-нибудь поблизости, всегда готовый прийти по тихому зову. — Нужна помощь? — Я сам. Лань Сичэнь проходит лишь несколько шагов, остановившись у начала лестницы, что ведет к библиотеке и Залу Совета. — Я скажу дяде, что ты вернулся. Лань Ванцзи кивает. — Позови меня, когда он проснется, и… поздравляю. Лань Чжань поворачивает голову только для того, чтобы увидеть мягкую улыбку брата. Он действительно счастлив за него. Второй Нефрит клана Лань наконец-то встретился со своим фамильяром. Не пройдет и пары дней, а об этом уже будет знать каждая собака. — Спасибо. И так они расходятся. Требуется всего час, чтобы найти подходящую магическую клетку и доставить ее до Облачных Глубин. Высотой едва ли не до потолка, несколько бу* в длину и ширину — она занимает целую четверть цзинши. Специальная предосторожность, если фамильяр внезапно решит принять человеческое обличие. На самом деле, встреча фамильяра и заклинателя должна проходить гладко и мирно, обязательно со счастливым блеском в глазах и обещаниями всегда быть рядом. Но Лань Ванцзи помнит о том, как ворон в последний момент резко вспорхнул с ветки. Он точно пытался улететь. Неужели он не почувствовал связь между ними? Или Лань Чжань его чем-то испугал? А может, в тот момент он решил, что не хочет быть его фамильяром? Лань Ванцзи аккуратно укладывает птицу в небольшое гнездо, которое собрал несколько минут назад. В одном углу клетки стоят две маленьких плошки с птичьей едой, в другом — небольшой столик с едой для человека. Он все сделал и принес сам, никому другому он просто не позволил бы прикасаться к его фамильяру. Дверца со звоном закрывается, Лань Ванцзи прикрепляет талисман на всякий случай. Когда маленькое черное тельце лежит так, клетка кажется слишком большой. Пустой. Но когда фамильяр сменит свое звериное обличие, это обернется во благо. Лань Чжань садится на угол кровати, не сводя взгляд с ворона. Тот вот-вот должен проснуться. В это все еще сложно поверить.

* * *

Но когда птица просыпается, не происходит ничего, что Лань Ванцзи мог бы представить. Ворон резко подскакивает, пару раз теряет равновесие и падает, все еще отходя ото сна, и наконец отбегает к самой дальней решетке, напряженным взглядом прикипев к неподвижной фигуре Лань Ванцзи. Тот уже понимает, что все идет совсем не так, как должно. Он медленно встает с кровати и подходит к клетке — почуяв движение, ворон крупно вздрагивает и отступает в противоположный угол. — Ты мой фамильяр. Почему убегаешь? Несмотря на старание говорить тихо и ровно, он не уверен, что удалось до конца спрятать горечь, жгущую язык и разъедающую легкие. Хочется хорошенько вцепиться в железные прутья, дернуть разок со всей силы и закричать: что я сделал не так? Я ждал тебя семь лет. Я везде искал тебя, и теперь, когда наконец нашел, почему ты боишься меня, словно сухая трава горящую спичку? Но Лань Ванцзи молчит. Ребра выворачиваются с оглушающей болью, но он не делает и шага вперед, ничего не произносит. — Ответь мне. Птица молчит. Она все еще молчит, когда вечером приходит брат, чтобы узнать, как идут дела. Лань Сичэнь кидает короткий взгляд на клетку и в смятении поджимает губы. Он тоже не знает, что делать. Птица молчит и на следующий день, когда Лань Чжань вновь пытается поговорить с ней и, не получив никакого результата, в конце концов, решает больше не делать этого. Мимоходом заглянув в клетку, он замечает, что корм и вода остались нетронутыми. Передумав, он пытается уговорить фамильяра поесть, но его порыв оказывается совершенно бесполезным. Наступает третий день, и он понимает, что долго так продолжаться не может. — Ты должен поесть, иначе умрешь. — Скажи что-нибудь. — Назови свое имя. — Не бойся меня. — Пожалуйста. Лань Ванцзи не выдерживает и все-таки сжимает в руках прутья решетки, так, что те немного гнутся. Жить семь лет без фамильяра, не зная, где он и что с ним, было неприятно, неправильно, одиноко. Но стоять у клетки и видеть, как тебя отвергают, прогоняют, как сильно боится тебя тот, кто должен вечно поддерживать, — больно. И страшно. Чудовищно страшно вновь остаться одному — словно ты в мгновении от того, чтобы перерезать все нити, связывающие тебя и остальной мир. Страшно, потому что Лань Ванцзи все-таки нашел его, тем самым отдав свою душу — отдав в руки оружие, способное его убить. И хочется бежать. Но Лань Чжань подходит еще ближе. Настолько близко, чтобы увидеть яркие блики в маленьких птичьих глазках, наполненных недоверием и страхом. Чтобы больше не просить, а умолять. — Почему? Ему не отвечают. Он не знает, как зовут этого человека. Он не знает даже, мужчина это или женщина. Он совершенно не верит, что все закончится именно так, но даже сейчас какая-то его часть счастлива, потому что его фамильяр стоит прямо перед ним, дышит и двигается. Потому что иногда фамильяры или заклинатели умирали раньше, чем им удавалось встретиться. И тогда оставалось лишь жить дальше — с оборванной связью, потеряв то, что всегда должно было быть рядом.

* * *

Вечером того же дня дядя приходит к порогу цзинши. Сведя брови к переносице, он раздраженно поглаживает бороду — ясно давая понять, что очень недоволен. — Он все еще не открыл свою человеческую форму? Какая дерзость. Как он может так себя вести — он твой фамильяр, это крайне неуважительно. — Я понимаю. Лань Цижэнь тяжело вздыхает, его голос становится немного тише: — Хорошо, что понимаешь. Надеюсь, ты понимаешь и то, что если завтра он так и не начнет общаться, мы будем вынуждены перейти к Принуждению. — Нет. Дядя потрясенно замолкает — замирает и внимательно рассматривает племянника. Эмоции вспышками сменяют друг друга на его лице одна за другой: удивление, раздражение, непонимание и, наконец, разочарование. Он понимает быстрее, чем Лань Ванцзи отвечает ему: — Запрещаю. Это мой фамильяр. От взгляда дяди что-то холодное опускается на дно живота, липкое, неприятное. То, что сейчас происходит, совершенно неправильно. Он никогда не шел против дяди, ну а сейчас, пусть в ушах все гремит, пусть гул обрушивается на него и, кажется, вот-вот погребет под собой, он готов повторить свои слова еще раз. Столько раз, сколько понадобится. С помощью мелодии Принуждения можно заставить фамильяра принять человеческую форму, а потом — и заставить его говорить. Можно силой заставить делать то, что понадобится. Но это разрушит все. Каждую тонкую ниточку доверия, вплетенную в их связь, которая должна быть самой прочной на всем белом свете. Самой чистой, наполненной бескорыстной верностью. Оборвет разом. Лань Ванцзи не позволит сделать это. Его фамильяр сейчас не хочет с ним разговаривать, но стоит представить, что будет, когда они пустят в ход Принуждение – и становится не на шутку страшно. Нет. Ни в коем случае. Этого допустить нельзя. — Не беспокойся об этом, дядя. — Ну а если он никогда не откроется тебе? — Это мое дело. Лань Ванцзи смотрит ему прямо в глаза, он не собирается больше говорить. И Лань Цижэнь видит это. Он понимает, почему дядя так беспокоится о нем. Но не может позволить ему вмешаться. — Хорошо, — Лань Цижэнь поправляет рукав ханьфу и отворачивается. — Делай, как считаешь правильным. Он уходит раздраженным и разочарованным — Лань Ванцзи чувствует, как что-то неуловимо меняется в его отношении, но пока не может понять, что именно. Внезапно чувствуется запах горького целебного отвара — здесь все пропахло им, и даже вечерняя сырость не смогла его перебить.

* * *

Этой ночью Лань Чжань просыпается от непонятного шума и чужого голоса, зовущего его по имени. На улице полночь, он приподнимается на локтях, всматриваясь в темноту, уверенный, что это были лишь отголоски его сна. Садится, проводя ладонью по волосам — и замирает от ощущения присутствия другого человека. — Лань Чжань, ты так чутко спишь. Голос — юношеский, немного с игривой интонацией и отчего-то знакомый — раздается у противоположной стены, а вместе с ним и слабое шуршание ткани. Лань Ванцзи резко подрывается с кровати, тянется за мечом, но тут звучит легкий, короткий смешок, и он останавливается. — Зачем же так нервно? Лань Ванцзи поворачивает голову в его направлении. Он не сразу осознает, что в той же стороне находится клетка и что же это значит. А когда понимает — тут же делает три шага навстречу. Глаза уже полностью привыкли к темноте, и он видит блестящие прутья, а спустя еще один шаг между ними остается лишь метр. — Поговори со мной, Лань Чжань. В клетке, где еще недавно сидел ворон, теперь стоит человек в черных одеждах, которые, если бы не красные узоры на рукавах, полностью сливались бы с темнотой. Лань Ванцзи все еще молчит — скользит взглядом выше, к вороту одежд, к белоснежной шее и лицу. Перед ним парень примерно его возраста и, может, лишь чуть-чуть ниже ростом. В темноте его глаза ярко блестят, как будто и не по-человечески, но особенно маняще. И внимательно наблюдают за каждым действием заклинателя. Лань Ванцзи тяжело сглатывает, прежде чем спросить: — Ты мой фамильяр? — А ты еще не уверен в этом? И тут ему улыбаются. Совершенно хитро, и бесстыже, будто бросая вызов, и открыто, будто только для него. И, боги, Лань Ванцзи готов поклясться, что Облачные Глубины еще никогда не видели такой улыбки. Его сердце бессовестно пропускает один удар. Он не дышит несколько секунд, а потом тихо отвечает: — Уверен. — Ну вот, мы все выяснили. А теперь открой клетку. — Зачем? Парень фыркает и щурит глаза, чуть наклоняясь вперед. — Я хочу кое-что тебе сказать, но не смогу это сделать с закрытой клеткой. Лань Ванцзи молчит. Конечно, он не собирается вестись на это. Возможно, он просто не в состоянии сдвинуться с места, потому что все его мысли занимает лишь одна фраза: это его фамильяр. Его фамильяр сейчас стоит прямо перед ним и разговаривает с ним. Он еще не знает его имени, но этот человек уже кажется родным. — Как тебя зовут? — Я расскажу это, только когда ты откроешь клетку. Да что ж такое! Лань Ванцзи сжимает руки в кулаки. Почему ему ставят условия? Ему не доверяют? Все совсем не так, как должно было быть. Абсолютно не так! Фамильяр и заклинатель должны полностью доверять друг другу. С другой стороны, Лань Чжань сам не может доверять ему сейчас. — Я не могу. — Ой, отчего же? Все ты можешь, просто не хочешь. Твой фамильяр просит тебя довериться ему, а ты что? Боишься, я убегу? Эх, Лань Чжань… Парень подходит почти вплотную к прутьям. Его движения плавные, не тягучие как у кошки, а изящные, живые и быстрые, словно взмахи крыльев. Это его фамильяр. Лань Ванцзи не смеет отвести взгляд. — Открой, чего тебе стоит? Ты хочешь узнать мое имя, а я хочу тебе кое-что рассказать. Но это возможно исполнить, только если открыть клетку, а ты не желаешь этого делать. Как же нам быть? Он хмыкает и складывает руки на груди, довольно улыбаясь. Лань Чжань понимает, что он плетет какую-то сеть и собирается поймать его в нее. Но стоит парню вновь начать говорить, и все его мысли скатываются в огромный клубок: — Если ты действительно боишься, я могу пообещать, что не убегу. Теперь ты доволен? Ты можешь открыть клетку, Лань Чжань. Открой. Лань Ванцзи внимательно смотрит на него, размышляя о чем-то. Он все еще не верит ему, но так хочется узнать его имя… Если не сделать так, как хочет этот парень, он, наверное, будет упрямиться еще несколько недель. Не будет есть, что точно плохо скажется на его здоровье. Ну а если открыть клетку, он сможет сбежать, но также существует вероятность, что все-таки удастся услышать его имя… Он должен узнать, как зовут его фамильяра. Лань Ванцзи вздыхает, стараясь успокоиться и выровнять пульс. — Ты обещал, — напоминает он, делая шаг вперед. — Надо держать свое слово. Парень медленно расплывается в улыбке. — Ну конечно. И Лань Ванцзи открывает клетку. В то же мгновение его накрывает большая тень; уши заполняет шуршание одежды, и появляется едва уловимый запах лотосов, дождя и какой-то пряности. Он ощущает что-то мягкое и теплое на своих губах — это происходит всего секунду — и Лань Чжань замирает и напрягается всем телом, когда, наконец, понимает, что же это. Тепло окутывает его со всех сторон, внезапно он чувствует ухом чужое дыхание и слышит дразнящий шепот: — Вэй Ин. Тень исчезает так же быстро, как и появилась. Зашелестев крыльями, силуэт человека перемещает к окну — и вылетает уже вороном, сразу же теряясь в ночном небе. Лань Чжань ошеломленно смотрит в окно, пока мозг упрямо отказывается анализировать ситуацию. Ночной прохладный воздух пробирается под легкую одежду, и по коже идут мурашки. Лань Ванцзи неосознанно проходится языком по губам, вспоминая поцелуй. Этому ворону действительно нельзя было доверять. Темные глаза сияли слишком лукаво. Но по этой же причине Лань Ванцзи не смог им перечить. И вновь остался один. Что же он скажет брату и дяде?

* * *

К слову, он говорит всем правду. Только узнав о случившемся, дядя разъяренно раздувает ноздри и начинает выпускать пар: его гневной тирады «а-я-говорил» хватает на два часа. Но даже после этого всю следующую неделю он, вроде и успокоившись, продолжает время от времени выдавать недовольные реплики. А брат… Брат молчит. Болезненно хмурится и совсем печально, сочувствующе смотрит, без слов говоря: мне жаль. — Вэй Ин, — Лань Ванцзи сам не понимает, как слова вырвались из него, причем, прямо на середине гневной речи Лань Цижэня. Дядя обрывается на полуслове, потрясенно и будто бы напугано смотрит на племянника. — Что? — голос мужчины хрипит. — Его имя Вэй Ин. Вэй Ин, — повторяет Лань Ванцзи и не отвечает на вопросительные взгляды семьи. Он не слышит слов, его ушей не достигает шорох травы и гул ветра. И когда он потом на пробу касается пальцами струн гуциня — звука не слышит, лишь чувствует его вибрацию. В голове крутится одно имя (самое заветное, самое родное). Он видит озорную улыбку парня, хитрые глаза (самые красивые). Он вспоминает поцелуй (его первый) и не знает, что думать (он хочет еще). И все это разбивается звенящим цветным витражом, осколки впиваются в руки, превращая их в кровавое месиво; в сердце — это настолько больно, что сложно понять, жив он еще или мертв. Уж лучше мертв, пожалуйста. Только б больше не ощущать эту дыру под ребрами. Не понимать, что ты останешься один, может быть, навсегда. Только бы не снова. Не вспоминать бы теплоту и нежность на его губах (он все время думает об этом) и не видеть пустую клетку, действительно слишком большую. И возмущенные речи дяди, любопытные взгляды младших учеников и брат, который теперь едва ли не избегает его, потому что не хочет сыпать соль на рану, ведь его собственный фамильяр не отстает от него ни на шаг — ничто из этого не делает легче. Лань Ванцзи хочет позвать на помощь, просто потому что слишком больно — но кого? Тот единственный, кто может спасти его, обманул его и сбежал, оставив лишь воспоминания и ноющее сердце. Нельзя сказать, что Лань Чжань не подозревал, что все закончится именно так — его фамильяр с самого первого момента не хотел с ним общаться. Лань Ванцзи все еще хочет позвать на помощь, но молчит — потому что теперь это бессмысленно. Он впервые ощущает себя так неуверенно, словно ребенок, потерявший родителей. Его родители умерли много лет назад, но тогда все было совсем по-другому. Он не боялся — чаще всего детям и суждено хоронить своих родителей, пусть и раньше положенного срока. Но кто бы предупредил его, что, толком не обретя, он потеряет то, что должно было быть с ним до конца жизни? Это похоже на потерю руки или ноги — не убьет, но навсегда тебя изменит — только намного-намного больнее. Однажды он говорит об этом брату. Лань Сичэнь прерывисто вздыхает и не знает, что ответить. Потому что ничего не заживет. Потому что не привыкнешь. И легче не станет. — Прошлое не изменить. Лань Ванцзи тихо соглашается. (Он вот-вот задохнется от боли). И проходит неделя, день за днем. Час за часом, в адских мучениях время ускользает из-под пальцев, но это больше не имеет значения. Проходит еще неделя, а за ней другая — сливаясь в месяц. Об инциденте с фамильяром второго Нефрита Ордена люди говорят все меньше и вскоре забывают вовсе. Дядя молчит, брат снова начинает улыбаться, и Не Минцзюэ все чаще мелькает перед глазами. Лань Чжань каждую ночь до крови кусает губы и раздирает ногтями горящие ребра. Очень больно (но об этом никто не знает).

* * *

Темный, прохладный вечер. До отбоя еще полчаса. И на душе отчего-то тяжелее обычного. Лань Ванцзи прощается с братом на развилке, желает спокойной ночи и идет к цзинши медленным шагом, совсем неохотно, ведь чем ближе к строению — тем быстрее он ляжет спать и быстрее погрузится в мир кошмаров. В голове словно крутится черный туман — кажется, эта ночь будет особенно длинной. Он стоит уже на самом пороге, когда появляется какое-то странно знакомое чувство, но он не успевает об этом подумать — за дверью кто-то с грохотом опрокидывает мебель, звеня посудой, а затем падает сам и глухо стонет. Лань Ванцзи влетает в комнату быстрее, чем успевает что-либо понять, и тут же замирает как вкопанный. Незваный гость лежит на полу в горе разбитых чашек и пытается подняться, опираясь на упавший стол. Увидев Лань Ванцзи, он оставляет эти бесполезные попытки и снова плюхается на пол. Лань Чжань смотрит на него, ничего не понимая, но впервые за месяц чувствует себя живым, когда вновь видит эту улыбку. — Эй, Лань Чжань, я соскучился и пришел к тебе! Где же твое гостеприимство? — Вэй Ин, — его голос дрожит, хрипит, потому что в последнее время говорил меньше чем когда-либо. Вэй Ин довольно хмыкает. Этот тихий родной звук достигает самого сердца, и Лань Ванцзи отмирает: срывается с места, подходит к парню, стараясь не наступить на осколки, и помогает подняться. В этот момент Вэй Ин ненормально сильно сжимает его протянутую ладонь, дергается и сгибается в три погибели, жалобно заскулив. — Вэй Ин! Глаза Лань Ванцзи испуганно расширяются. Он подхватывает парня на руки и укладывает на кровать. И пусть его тело достаточно тяжелое, он все еще не может понять, сон это или явь. Но тут голова парня касается подушки — он откидывает ее назад и что-то мычит — а Лань Ванцзи замечает темно-фиолетовые пятна на его шее и мелкие-мелкие порезы, и его руки дергаются. Он тянется к вороту одежд в попытке увидеть больше, уже догадываясь, что скрывают черные одеяния, но его руку перехватывают. — Лань Чжань, — зовет его Вэй Ин, тянет руку к щеке и прикрывает глаза. — Я так устал, Лань Чжань. Дай мне отдохнуть. Его рука, сжимающая пальцы Лань Ванцзи, немного грязная и холодная. Приглядевшись, можно увидеть, как порезы мелкой сеточкой покрывают его пальцы и тыльную сторону ладони. — Что случилось? Вэй Ин молчит. Покусывает губу, хмурит брови: — Я не знал, к кому пойти. У меня нет никого, — и легонько улыбается, как-то горько, — кому я мог бы довериться. И в итоге я решил прийти к тебе. Правда хорошо, а, Лань Чжань? Правда ведь… Он начинает засыпать, шепотом повторяя обрывки фраз. Лань Ванцзи зовет его несколько раз, но он, кажется, его и вовсе не слышит. Но стоит ему попытаться убрать руку, как тот резко распахивает глаза и хватает его. Его взгляд почему-то ужасно растерянный и испуганный. — Только никаких клеток, хорошо? Я не убегу. Только больше не надо клеток. Не надо. Обещай, — на последнем слове его голос срывается, а на глазах появляются слезы. Он продолжает умоляюще повторять «обещай, обещай», так что у Лань Ванцзи начинают подрагивать губы, и он сдается. — Хорошо. Без клеток. Обещаю. Вэй Ин кивает и, растеряв мигом все силы, засыпает. Лань Ванцзи, оставшись в полной тишине, потрясенно разглядывает его несколько минут. Его рука почти неосознанно вновь тянется к одежде, чтобы проверить раны спящего, но почему-то замирает — словно передумав, она меняет направление и поднимается выше. Прямо к мягкой прохладной щеке. В комнате прохладно, а на улице, наверное, еще холодней, поэтому Вэй Ин кажется таким замерзшим. Лань Ванцзи держит руку, пока щека не согревается, и еще чуть-чуть подольше. Чтобы поверить. Он вернулся. Прямо сейчас Лань Чжань может без страха прикоснуться к нему. Его фамильяр здесь. И он мог бы просидеть так всю оставшуюся жизнь, боги, он был бы рад сделать это. Но из-под ворота черных одежд до сих пор выглядывают синяки и ссадины, а в волосах Вэй Ина он замечает несколько листочков и веточек и… с этим нужно что-то делать. Лань Чжань приносит баночки с заживляющими мазями, тазик с теплой водой и полотенце и садится на край кровати, стараясь не тревожить спящего. Он аккуратно развязывает пояс, распахивает черное ханьфу, а затем несколько рубашек. Его руки покалывает от волнения — совершенно непонятного — но они просто вздрагивают и выпускают ткань, когда Лань Ванцзи добирается до самого тела. На боку парня уродливыми бутонами расцветает несколько больших синяков — уже противного фиолетового, зеленого цвета. И все те же порезы, ссадины — и сердце опять сжимается до боли. Лань Чжань с трудом заставляет себя успокоиться. Мочит полотенце в воде, аккуратно обтирает Вэй Ина, как можно невесомее, как можно мягче. Поперек горла встает горький ком. Кто же посмел причинить ему боль? Кто оказался настолько глуп, что решил тронуть его фамильяра? Вэй Ин дышит тяжело, немного хрипло — но это почти незаметно — и тихо постанывает, когда Лань Чжань задевает самый крупный синяк на ребрах. Боже мой, просто потерпи. Вэй Ин, просто пережди эту боль, и Лань Ванцзи сделает все, чтобы ты больше никогда ее не испытал. А после Лань Чжань начинает втирать в синяки мазь — еще аккуратнее, еще легче. Кажется, Вэй Ин способен рассыпаться от одного неосторожного прикосновения. Но это не точно — он сам вот-вот разобьётся, разлетится на осколки и собирай потом его, ищи во всех уголках мира — не найдешь. Когда все раны оказываются обработаны, за окном стоит глухая ночь. Но Лань Ванцзи не ложится спать. Он сидит напротив спящего парня, о котором он знает меньше чем ничего, и боится вдохнуть. Боится заснуть — так и не засыпает. Всю ночь не смыкает глаз, словно Вэй Ин не более чем жестокая, но приятная игра его подсознания. Как туман ранним утром: окружает со всех сторон, и куда ни смотри, не спрячешься от него, а захочешь поймать руками, только сделаешь шаг — и его следы уже исчезают из-под самого носа. Сколько ни бегай, ни рыдай — не соберешь. Стоит первым солнечным лучам робко скользнуть в комнату, Лань Ванцзи уже знает, что будет дальше. Вот они ласково дотронутся до щеки спящего Вэй Ина — а вот он мгновенно рассыплется золотой пылью. Потому что это не более чем реалистичный сон, желанный, первый хороший за этот месяц. Но проходит еще немного времени — и Вэй Ин не исчезает. Яркие лучики вплетаются в его волосы, которые Лань Ванцзи старательно расчесал ночью, и вытягиваются по всей кровати, словно ленивые кошки. Он даже не понимает, что удивляет его больше: то, почему Вэй Ин все еще не исчез, или то, как внезапно тепло-тепло становится под лопатками, и как тепло это медленно, но верно полностью заполняет тело. На улице раздается голос брата: — Лань Ванцзи, с тобой все хорошо? Ты пропустил завтрак. Лань Чжань неохотно выпрямляется и идет к брату. Если он пропустил завтрак, значит, сейчас уже больше шести утра? Куда же улетело время? Лань Сичэнь смотрит взволнованно. Вероятно, это первый раз, когда Лань Ванцзи не приходит на утреннюю медитацию. Первые несколько секунд он просто осматривает брата, удостоверяясь, что тот жив и здоров, а когда уже хочет спросить, в чем же дело, его прерывают: — Он вернулся, еще спит, — говорит Лань Чжань, и это все, что нужно знать. Слова эхом отдаются в голове. Вернулся… Вернулся… Лань Хуань понимает его не сразу, какое-то мгновение задумчиво хмурится, но когда понимает — не знает, что ответить. Несколько раз пытается заговорить, но это почти безуспешно: — Я… Он… Ванцзи, если… — утомленно вздыхает и поправляет прядь волос у виска. — Тогда я сам скажу дяде. И принесу что-нибудь на завтрак. — Спасибо. Лань Сичэнь кивает и напоследок награждает его каким-то странным, нечитаемым взглядом, словно хочет сказать что-то еще, но передумывает.

* * *

Лань Ванцзи готовится к серьезному разговору, когда Вэй Ин проснется. Но тот сладко зевает, потягивается на кровати и как ни в чем не бывало заливисто начинает лепетать про то, как от него приятно пахнет Лань Чжанем. Ну как тут говорить? Он послушно выпивает отвар, восстанавливающий силы, и потом еще несколько минут смотрит на Лань Ванцзи, подперев подбородок руками, будто играя в гляделки. Лань Чжань не выдерживает этого любопытного, бесстыжего взгляда, разглядывающего его со всех сторон: — Как себя чувствуешь? — Прекрасно. А все благодаря тебе, — Вэй Ин подмигивает, явно заигрывая с ним. — У тебя золотые руки, Лань Чжань, да еще такие заботливые. Лань Ванцзи кидает на него недовольный взгляд — под светлой радужкой пролетает незаметная вспышка и тут же исчезает. Он немного… смущен? — Ну ладно, хватит так смотреть на меня, — Вэй Ин накручивает на палец темную прядь. — Я вижу, ты очень хочешь что-то спросить. Так давай, все что угодно, — смотрит темными глазами прямо на него. — Я расскажу все, что захочешь. Ответа нет. — Хорошо, пожалуй, я лучше расскажу тебе все с самого начала. Так будет удобнее. Лань Ванцзи удивленно приподнимает уголки губ — почти незаметно. Он и не думал, что он может просто взять и узнать… Вэй Ин откидывается на подушки и протяжно вздыхает, чтобы тихо прошептать, глядя стеклянным взглядом в потолок: — Я еще никогда никому не рассказывал о себе. — Не заставляй себя. — А я хочу, Лань Чжань, — хмыкает Вэй Ин. — Может быть, я хочу, чтобы ты был тем единственным, кто меня знает. Только дай мне собраться. Лань Ванцзи смотрит на его профиль — немного пухлые губы и длинные черные ресницы. Это нормально — чувствовать их связь с такой острой нежностью? С таким навязчивым желанием поцеловать его? В тишине цзинши раздается тихий голос Вэй Ина: — Мои родители были заклинателями, они умерли на ночной охоте, когда я был ребенком, так что я совсем их не помню. Да и свою жизнь в то время тоже не помню. Как-то выкрутился. — Знаешь, Лань Чжань, раньше я ведь жил в городе, с другими людьми. Трудновато было, приходилось скрывать, что я — фамильяр, но потом кто-то все равно узнал, — его голос понижается на несколько тонов. — Пусть это и не законно, но фамильяры на черном рынке ценятся дороже хорошего духовного меча. Меня похитили и посадили в маленькую клетку, такую маленькую, что и дышать было тесно. Я просидел там около полугода. Потом сбежал, но заработал себе… страх быть пойманным? Страх… потери свободы? Вэй Ин мычит что-то еще и прячет глаза в сгибе локтя. Его голос звучит приглушенно: — Ты должен сдержать свое обещание, Лань Чжань. Ты помнишь, что обещал мне? Он поворачивается — взгляд искрится эмоциями — и ждет ответа. — Помню. В его голову уже закрадываются некоторые догадки. Может, поэтому Вэй Ин и сбежал тогда? Потому что боялся находиться в клетке? (Лань Ванцзи убрал клетку на следующий же день после его побега, он помнил свое обещание). Они все еще смотрят друг на друга, когда парень продолжает: — После этого я стал жить в обличии ворона. Ты когда-нибудь жил с птицами? — он хитро усмехается. — Скорее всего, нет. Если тебе интересно, то я и насекомыми питался. Они не так плохи, как могут показаться, правда, неприятно, если еще живые и шевелятся в клюве. — Вэй Ин, — Лань Чжань морщится, прося его остановиться. Он уверен, что эти подробности можно было пропустить. Тот лишь смеется — и болезненно вздрагивает, потому что синяки еще не сошли. — Ладно-ладно, больше я не буду говорить об этом. Я тут вспомнил, я видел тебя раньше, несколько раз в лесу. Только я скрывался от людей и, конечно, мы бы не смогли встретиться. Чтоб ты знал, эту связь очень сложно контролировать. Хорошо, что мы все равно встретились. Язык у него оказывается совершенно без костей. А Лань Чжань сидит и слушает-слушает этот голос, словно только это ему и нужно в жизни. — Что насчет той ночи, то я сбежал из-за клетки, но и не только. Услышал, как ты разговаривал с другим мужчиной, что-то о принуждении. Вот я и испугался. Это был твой отец? Лань Ванцзи отрицательно мычит. — Дядя. Мои родители тоже мертвы. — Вот как… — его взгляд скользит к углу комнаты и там останавливается. — А в этот раз меня снова поймали — прямо в лесу, кое-как выбрался, столько синяков посадил. Идти было некуда, и я вернулся к тебе. Вот так вот. И он улыбается. И становится так светло, так хорошо. — Кстати, я отдал тебе свой первый поцелуй. Ты обязан взять ответственность. Опять. Опять легкие замирают и сердце останавливается. Опять счастливо до ужаса и до легкой дрожи. — Вэй Ин. — Ну что ты хочешь? — Зачем ты это сделал? Вэй Ин растягивает губы в коварной улыбке, поворачивается на бок и щурится на яркий свет. Шустрый кончик языка пробегает по розовым губам, будто специально. — Как это зачем? А зачем люди целуются? Конечно же потому, что им кто-то нравится. Вот и ты мне нравишься. Лань Ванцзи возмущенно хмурится. — Ты хотел отвлечь меня и сбежать. Лгать нехорошо. — А ты думаешь, что я лгу? Но ответить ему не дают. Двери цзинши с грохотом распахиваются, и в помещение входит мужчина в белых одеждах. Он чем-то неуловимо напоминает Лань Ванцзи. Только этот человек вот-вот посинеет от злости. Он кидает острый взгляд на Вэй Ина. — Так это правда, ты все-таки вернулся. Как осмелился ты ступить на эти земли?! Ты бросил своего заклинателя. Это самый ужасный грех. — Дядя, — Лань Чжань предпринимает попытку его успокоить, но тот лишь меняет объект своих восклицаний. — Ты тоже провинился, Лань Ванцзи. Я удивлен, что ты еще не наказал его. Это высшая дерзость! Заклинатель и фамильяр должны хранить и оберегать свою связь на протяжении всей жизни. Обращаться с ней так легкомысленно недопустимо. Ты говорил, что прекрасно все понимаешь, но теперь я не вижу этого. Лань Цижэнь снова поворачивается к Вэй Ину. Парень лежит на кровати и сразу ощущает себя неуютно, будто загнали в угол. — Я не представляю, как нужно воспитать человека, чтобы он стал таким безнравственным! — Не кричите на него. Лань Цижэнь резко замолкает. Кажется, навалившаяся тишина вот-вот раздавит небольшой домик. Дядя смотрит на Лань Ванцзи необычно напряженно прежде, чем сказать: — Решил все оставить как есть? — Он мой фамильяр. Дядя сжимает челюсти. Закрывает глаза, вздыхает. — Я верю, что скоро ты одумаешься. Я просто дождусь этого момента. Он разворачивается и покидает комнату, оставив после себя звенящую тишину и какое-то неприятное, неуютное чувство. Подобное возникает, когда несмотря на все старания не добиваешься желаемого результата и невольно разочаровываешься в себе и окружающем мире. Лань Ванцзи поворачивается, чтобы посмотреть на Вэй Ина. Парень сидит на кровати, весь подобрался и напряг плечи. С растерянным видом вцепился в одеяло. — Ты в порядке? — Что с твоим дядей? — отвечает вопросом на вопрос, осекается, замолкает, задумавшись. — Я имею в виду… Что с его фамильяром? Я чувствую его связь, но она как бы, — Лань Чжань подходит к нему и садится на кровать, — оборвана? Вэй Ин поворачивается, зашуршав одеялом. Лань Ванцзи поднимает руку и медленно поправляет темные прядки, упавшие на его лоб прежде, чем ответить: — Он погиб во время войны с кланом Вэнь. Много лет назад. Повисает молчание. Вэй Ин двигается ближе, прямо под бок. Внезапно он кажется таким домашним и теплым. — Поэтому он так себя ведет? — Дядя беспокоится о нас с братом. Лань Чжань смотрит на него, и живот немного скручивает при мысли о том, что тоже мог бы потерять своего фамильяра. Что бы он делал, если бы однажды этого человека не просто не оказалось рядом — если бы было невозможно найти его, даже поменяв небо и землю местами? Как бы он сам жил дальше? Возможно, именно из-за заботы Лань Цижэня о своих племянниках Вэй Ина не прогоняют из Облачных Глубин. Несмотря на все грозные речи, старый Лань больше ни разу не появляется у порога цзинши. В конце концов, Вэй Ин — фамильяр Лань Ванцзи, и это что-то да значит. На следующий день к ним приходит Лань Сичэнь – и не один. Прямо за ним, не отставая ни на шаг, следует высокий мужчина, едва ли не в два раза крупнее первого Нефрита. Его движения мягкие и плавные, а в суровых темных глазах пляшут горячие огоньки. Вэй Ин понимает, кто это, еще до того, как он успевает представиться. — Не Минцзюэ, фамильяр Лань Хуаня. Его рукопожатие похоже на пытку, но Вэй Ин не ведет и усом, добродушно улыбаясь. — Вэй Усянь, приятно познакомиться. Их детскую борьбу «кто-кого-сильнее» (Вэй Ин проигрывает спустя две секунды) прерывает тихий удивленный голос: — Усянь? Лань Ванцзи стоит чуть в стороне и сверлит его взглядом, чуть-чуть обиженным. — Да? Это мое имя… А. Я, кажется, забыл сказать тебе. Простишь меня? Лань Чжань не отвечает. Одаривает его недовольным взглядом и больше не затрагивает эту тему. Ну это просто смешно. Как он мог до сих пор не знать его второго имени? Его брат остается с ними до самого вечера. Много-много говорит, спрашивает, и Вэй Усянь понимает — проверяет. Конечно, вся эта история с побегом кажется невероятно странной. Какой человек в здравом уме захочет сбежать от того, кто всегда будет тебя поддерживать. На эту связь можно было смотреть и с другой стороны: воспринимая ее как оковы, невозможность изменить судьбу и отсутствие выбора. Но фамильяр и заклинатель были идеальными товарищами не потому, что были с рождения связаны друг с другом. Все было в точности наоборот — между ними существовала связь именно из-за того, что их души родились подходящими друг другу как кусочки пазла. Даже если отрицать светлую сторону этого всей душой, рано или поздно фамильяр и заклинатель все равно встретятся. И больше не захотят расставаться.

* * *

Уже уходя, Лань Сичэнь останавливает Лань Ванцзи у дверей и немного наклоняется, намекая на разговор. Оглядывается на Не Минцзюэ и только потом говорит (его глаза светятся непонятной грустью). — Брат, прошу тебя, будь аккуратнее. Правила нашего ордена, — он останавливается на мгновение, — не допускают романтических связей с фамильярами. Он предупреждающе сжимает предплечье Лань Чжаня и ждет ответа. Подобные правила — не редкость. Какой знаменитый и благородный клан захочет иметь в роду кровь фамильяра? В конце концов, они, как бы ни были связаны с заклинателем — наполовину животные. Хоть в истории случаи, когда заклинатель и фамильяр влюблялись друг в друга, не были чем-то ошеломляющим, а на настоящий момент только в ордене Юньмэн Цзян подобные союзы шли не вразрез с правилами. А Лань Сичэнь, наверное, понял все с первой секунды. Даже не понадобилось ничего говорить. Лань Хуань все еще смотрит на Лань Ванцзи — но тот не может ответить. Раз он уже все знает, к чему предупреждать теперь? Разве не видно, что Лань Чжань, даже если захочет, не сможет отпустить? Сичэнь устало вздыхает. — Дядя будет в ярости, когда узнает. Даже не знаю, сможет ли он когда-нибудь принять это. — Вэй Ин мой… — Я говорю не про него. Брат, ты знаешь, я всегда забочусь о тебе, но сейчас я чувствую, что бессилен. Где-то на границе сознания рождается беспокойство — маленькая догадка, ощущение, будто смотришь на мир другими глазами. Глазами Лань Сичэня. И этот мир скрывает в себе множество секретов. Но самый главный из них в том, что он, похоже, как никто другой понимает, о чем говорит. — Поступай так, как считаешь правильным. Сильные люди должны бороться за свое счастье. Он уже собирается отпустить руку, как Лань Ванцзи его удерживает: — Ты сильный. Брат смотрит на него удивленно, но потом мягко сжимает руку в ответ. — Сильный. Но, кажется, недостаточно. Лань Ванцзи молчит. Этот человек, который сам, будучи ребенком, вырастил его с заботой и вниманием; который всегда улыбался и был добр, как бы плохо ему ни было; который был прекрасным главой ордена, понимающим братом, хорошим учителем и лучшим заклинателем. Этот человек, который после смерти родителей был вынужден мигом стать самостоятельным и ответственным. Он все еще был недостаточно силен? — Спокойной ночи, Ванцзи.

* * *

Когда Лань Чжань возвращается в цзинши, его встречает довольная улыбка, растянувшаяся прямо до ушей. — Нарушаешь правила, а, Лань Чжань? — Ты слышал? — Слышал. Лишь немного. Лань Ванцзи останавливается и отвечает, немного подумав: — Это твоя вина. Он даже не отрицает, что это романтическая связь. Он ведь все слышал, верно? Вэй Ин потягивается на кровати словно кот. Когда он вновь выпрямляется и смотрит на него (нагло и хитро), свет в комнате вдруг тускнеет, а запах сандала и чего-то пряного, свежего становится отчетливее. — Может, это вина и моя, — его голос понижается, — но ты не собираешься от этого отказываться. Подойди ко мне, гэгэ. Кровь бурлящим потоком приливает к голове — Лань Ванцзи чувствует, как краснеет. Слово, слетевшее с губ Вэй Ина, разом меняет свое значение. Становится развратным и крайне непристойным. — Подойди ко мне, — Вэй Ин щурится и наклоняет голову на бок, будто случайно подставляя под свет нежную шею. — Есть кое-что, что я снова хочу тебе сказать. Лань Ванцзи сжимает кулаки. Шаг за шагом приближается к нему, не сводя глаз. В этот раз он не улетит. Он останется. Как только он подходит к кровати, Вэй Ин вскакивает на ноги и нависает над ним, смотря сверху вниз, волосы каскадом сыпятся с плеч (их лица в сантиметре, и это очень волнующе). Легкий смешок слетает с губ. — Кажется, наше знакомство началось неправильно. Позволь это исправить, — он наклоняется еще ближе. — Я Вэй Ин. Имя в быту — Вэй Усянь. Я твой фамильяр. Рад встрече. Его губы изгибаются, произнося слова. Красивые розовые губы. Лань Чжань знает, какими мягкими и теплыми они могут быть. Тяжело сглотнув, он понимает, что больше не может терпеть. Дернув Вэй Ина вниз, он прижимается к его губам своими, сминая их, чуть крепче, чем было в первый раз, но так же нежно. Вэй Усянь на мгновение замирает, давится вздохом. Отмирает и обхватывает его лицо ладонями, прижавшись всей грудью к Лань Ванцзи. Отвечает-отвечает-отвечает со всей страстью, а сердце бьется под ребрами птичкой, свистит и поет. Тепло разливается по телу, и Лань Ванцзи обнимает парня за талию и думает: Не отпустит. Никогда больше не отпустит. Мое. Вэй Ин запускает руку в его волосы, сжимает, чуть тянет. Под ладонями Лань Ванцзи хорошо сложенное, крепкое, гибкое тело. Изгибается навстречу, отвечает на каждое прикосновение. Твое.

* * *

Проходит неделя (оглядываясь назад, целая неделя) прежде, чем ранним утром в цзинши с большим количеством шороха и других посторонних звуков вбегает Лань Сичэнь. На самом деле, он входит размеренным шагом, но нетерпение так горит в его глазах, что весь образ сдержанности и спокойствия разваливается как карточный домик. Он несколько минут просто стоит на месте, собираясь с словами, и за это время к нему успевает подоспеть Не Минцзюэ. Высокий мужчина воинственной наружности смотрит на него с легкой улыбкой, и, когда он поднимает руку, чтобы поправить несколько прядей в волосах заклинателя, его прикосновения нежнее шелка. Сичэнь говорит четко и ясно: — Дядя дал свое разрешение на проведение обряда Связи. Лань Ванцзи лишь спрашивает: — Когда? — Через две недели. Он поворачивается к Вэй Ину, сидящему на окне — тот вцепился рукой в деревянные ставни, чтобы не упасть. Абсолютно шокированный, он переводит взгляд на Лань Чжаня и шепчет одними губами, боясь, что голос его подведет: — Я так счастлив. Обряд Связи проводится между заклинателем и его фамильяром, усиливая их связь, таким образом затрагиваются не только их души, но и тела: если кто-то получит сильное ранение, другой тут же об этом узнает. В бою это очень полезно, ну а если не думать в таком направлении… Уже накануне праздника, когда все на взводе, Вэй Ин делится с Лань Ванцзи одной мыслью: — Это похоже на свадьбу. Лань Чжань, теперь мы почти муж и жена. Он заливисто смеется, так чисто и звонко. — Если ты хочешь, мы можем. С разрешения дяди. Вэй Ин не сразу понимает, о чем он говорит. А потом вдруг краснеет, сбивается на полуслове и спешно начинает извиняться, мол, это всего лишь шутка, рано еще, да и дядя никогда не позволит. Лань Ванцзи думает: тогда подождем. Он не против. Он любит его. Когда-нибудь, если Вэй Ин захочет, он найдет способ уговорить Лань Цижэня.

* * *

Пожалуй, церемония обряда Связи — самое масштабное торжество в этом году. В церемониальном зале людей немного — здесь собрались только самые близкие родственники и старшие адепты ордена, а вот позже, когда начнется банкет, здесь соберутся все высокопоставленные лица, включая глав великих орденов. Вэй Ин крутится по всему залу, сверкая белоснежными одеждами Гусу Лань, и каждый раз пробегая мимо Лань Ванцзи, останавливается и спрашивает заговорщицким голосом: — Я красивый, Лань Чжань? И тот каждый раз отвечает: — Красивый. Конечно, красивый. Лань Ванцзи не может оторвать взгляд от него, такого радостного, оживленного. Несмотря на то, что Вэй Усянь сейчас находится в человеческом обличии, он бегает легко, бесшумно, словно летя. Кружит-кружит вокруг Лань Ванцзи и убегает, чтобы снова вернуться. Задорно улыбается, смеется. Лань Чжань вот-вот влюбится в него второй раз. — Не шуми, — говорит он, но его даже не слышат или не хотят слышать. Вэй Ин останавливается только тогда, когда по залу проносится голос Лань Сичэня, объявляющий начало церемонии. Он встает напротив небольшого алтаря, с другой стороны которого стоит Лань Ванцзи. Рядом лежит небольшой ножичек — он вытягивает руку и одновременно с Лань Чжанем делает на ладони небольшой порез. Первые капли крови падают на алтарь — от него исходит мощная энергия, и через мгновение тусклый белый свет и тишина топят помещение. Вэй Ин протягивает порезанную ладонь Лань Ванцзи, и они крепко сжимают друг другу руки. Кровь смешивается. Где-то под ребрами появляется щекочущее ощущение. Лань Чжань смотрит Вэй Усяню прямо в глаза — их голоса, сливаясь в один, разносятся по залу: — Куда ты пойдешь, я пойду за тобой. Не принуждай меня оставить тебя или отказаться следовать за тобой. Где ты умрешь, там и я умру, и похоронен буду. Вэй Ин легонько улыбается. Яркие блики в его глазах мелькают и исчезают так же быстро, как проскальзывает луч солнца в исчерченном птичьими крыльями небе. — Твой народ, будет моим народом. Твой дом — моим домом. И ничего, кроме смерти, не разлучит тебя и меня. У него горячая ладонь, когда Лань Ванцзи их кровью рисует на тыльной стороне нехитрый иероглиф. Вэй Ин повторяет его движение — и свет, вспыхнув напоследок так ярко, что начинают болеть глаза, становится тусклее и пропадает, утекая обратно в алтарь. Несколько минут стоит тишина, а затем Лань Сичэнь продолжает свою речь, поздравляя брата. Лань Ванцзи отпускает Вэй Ина — раны на ладонях исчезли, как ни бывало, а кровь осталась. Она засыхает и неприятно стягивает кожу. Лань Чжань смотрит на свою ладонь, потом на Вэй Усяня. Берет его руку и подносит к губам, невесомо прикасаясь к красному знаку. Вэй Ин позволяет целовать ее еще несколько секунд, перестав дышать и неотрывно следя за его движениями, пока Лань Ванцзи не поднимает взгляд, опаляя кожу горячим дыханием. Ни один из них так ничего и не говорит, но каждый понимает — они счастливы. Лань Цижэнь незаметно бросает на них взгляд и поджимает губы. На банкете он все-таки подходит к ним, хотя казалось, что он не был намерен и словом с ними обменяться. Лань Ванцзи и Вэй Усянь кланяются ему едва не до пола — старый Лань лишь отводит взгляд. — Благодарю, дядя. — Ни к чему это. Я не мог позволить, чтобы мой племянник лишился своего фамильяра, — он понимает: не только фамильяра. Ни один друг не смотрит на другого с такой нежной страстью, будто весь свет на нем сошелся клином. Ни один. Но он не говорит об этом. Бесполезно потому что. Просто разворачивается и уходит. Вэй Ин смотрит ему вслед. Этот старик не понравился ему с самого начала: за черствость, бесконечную любовь к правилам, требовательность и упрямство. Но сейчас он показался ему совершенно другим. Человеком, пережившим многое, который ненавидит нарушителей и беззаботных юнцов вроде Вэй Ина, но намного сильнее любит своих родных. А смог бы он сам так, ненавидя кого-то, принять подобное и даже больше: позволить этому человеку стать частью его семьи? Он мысленно благодарит его еще раз, лишь мысленно, ведь его слова никому не нужны. — Эй, Лань Чжань, теперь мы точно словно муж и жена. А знаешь, что положено молодоженам? Первая брачная ночь! — Вэй Ин! Вэй Усянь задыхается от смеха, прижимаясь Лань Ванцзи под бок. Несколько людей, стоящих рядом, оборачиваются на его крики. — Бесстыдник! Мы на торжестве, вокруг много гостей — будь сдержаннее. Вэй Усянь все еще смеется, так сильно, что скоро начинает болеть живот, и Лань Ванцзи не остается ничего, кроме как схватить его под руку и увести в менее людное место. А на сердце светло-светло и спокойно. Облачные Глубины еще никогда не слышали такого смеха. Лань Сичэнь наблюдает за ними с мягкой улыбкой. Внезапно большие ладони опускаются на его плечи, и он прикрывает глаза, внутри тихо ликуя, сжимает чужую руку. Шершавую и грубую, горячую, знакомую, бережно поглаживающую его плечи, заставляя расслабиться. — Не Минцзюэ. — Еще не устал? — Нет. Они сидят, окруженные длинными ветками ивы, и почти спрятаны от посторонних глаз. Лань Хуань поворачивает голову, чтобы получить легкий поцелуй в уголок губ. Не Минцзюэ довольно урчит, словно большой кот. — Тоже вспомнил наш обряд Связи? — Это был самый счастливый день моей жизни, конечно, за исключением нашей встречи и сегодняшнего. Не Минцзюэ что-то хмыкает и переплетает ладони.