The Godfathers

Вражеская армия приближалась к стенам форта. Их орудия уже обстреляли наблюдательные башни и поразили нескольких солдат, упавших с высоты в глубокую канаву без возможности выбраться, если вовремя не прибудет подкрепление. Главнокомандующий, оставшийся в тылу, координировал силы у главных ворот, готовясь поднять их и броситься в решающую атаку. Если атака не возымеет успеха и вражеская армия подавит сопротивление, форт будет захвачен и разрушен. Этого никак нельзя было допустить! — Раз, два — в атаку! — раздался наконец воинственный голос старшего полковника, и воины, крича и рыча, как звери, посыпались из главных ворот. — Ни шагу назад! Кх-хепость должна быть защищена! И пластмассовые солдатики в замерших позах посыпались с дивана на пол. За ними — танковая дивизия из двух, собственно, танков с крутящимися гусеницами, трёх машин и одного полицейского грузовика на радиоуправлении; батареек в последнем не было — они волшебным образом исчезли ночью, на следующий день после покупки, и Рандо заверил сына, что обязательно найдёт пропажу и что машина обязательно продолжит выть на всю квартиру и мигать красно-синими сиренами на крыше. Вот уже неделя прошла, а батареек всё не было… Но это было не страшно. В сражении сирена и не особо была нужна! Следом за дивизией последовала тяжёлая артиллерия из трёх больших роботов-конструкторов, и при падении с дивана у одного из них отломилась рука. Главнокомандующий старший полковник Накахара Тюя пяти лет от роду, отодвинув одну из подушек — простите, стен форта — вбок, быстро спустился вниз, сел на пол и хотел было уже присоединить руку обратно, но потом подумал, что это справедливое боевое ранение, поэтому чинить его прямо сейчас не нужно. — Не бойся, солдат, тебя подлатают в медпунт… медпунке… Тебе помогут врачи, — солдатики и роботы были быстро выстроены в ряды между машинками. — Но только после ср-ражения! Сдаваться нельзя! — напротив сил «своих» стояли в ряд силы «чужие» — несколько плюшевых игрушек: медведь с одной перебинтованной лапой и наполовину перевязанной головой, рыжая лиса с голубыми пуговицами вместо глаз, чёрный зверь с красными глазами, напоминающий не то дракона, не то змею, белый тигрёнок в чёрную полоску и три небольшие плюшевые то ли мыши, то ли крысы; Тюя когда-то в игре связал им хвосты в узел и больше не мог развязать (папа так вовсе предложил отрезать ножницами), поэтому трое выступали как один юнит. — Всем занять свои позиции! В атаку! За кох-холеву! Тюя взял в руку каждого солдатика по отдельности, быстро переставляя ближе к «вражеской армии», большими прыжками передвинул роботов и, держа их за ноги, сделал выпады в сторону плюшевых игрушек, ударив пластиковой стопой робота медведю прямо в глаз — и деталь отвалилась, а робот в красной маске, со старательно изображаемым низким криком отлетел в сторону. Медведь размахивал одной лапой, которую Тюя держал в левой руке, правой направляя в него солдат, пока орда зелёных человечков не повалила игрушку наземь. Тюя придвинулся ближе, шаркнув шортами по ковру, и в атаку теперь пошла лиса, отмахивающаяся хвостом и раскидывающая солдатиков в разные стороны. С ней вступил в схватку однорукий робот в фиолетовой маске, но как бы он ни старался — лиса всё равно дала ему отпор. Вот только хвостатая не ожидала, что танковая дивизия окружит её и задавит со всех сторон. Лиса дёргала ушами, но выбраться уже не могла. — Армия несёт потех-хи! — Тюя привстал на колени, покрасневшие от постоянного шаркания о ковёр, и дотянулся до полицейского грузовика. — Нужно подкр-репление! Если сирена не работает от батареек, то Тюя работает сиреной. Он весьма талантливо изображал «уиу-уиу-уиу»-звук, благо что стены в квартире были толстыми и отец читал в дальней комнате. У него был выходной, и в выходные у него с сыном была договорённость: днём Тюя играет сам со своими игрушками, а вечером Рандо составит ему компанию. Тюю это устраивало: занять себя он умел. Конечно, было бы интереснее, если бы Рандо выступал главнокомандующим армии плюшевых зверей, но… Но и так сойдёт. Тюя открыл пальцами пасть чёрному дракону с красными глазами, и тот с картавым рёвом бросился прямо на грузовик, и грузовик скрежетал, но продолжал ехать. К сожалению, он потерял управление и «на огромной скорости» врезался в диван, и дракон, не удержавшись, отлетел в сторону — Тюя придал ему ускорения и высоты для правдоподобности, и игрушка, светясь алым, описала круг под потолком и повисла на люстре. Сначала мальчишка хотел встать и забрать её, прошагав по стене, ведь это было совершенно обычным делом (особенно когда папа не видел), а потом подумал, что дракон ушёл в нокаут, улыбнулся и продолжил битву. Ровно половина его армии и чуть меньше половины армии врага — что может быть лучше? — Силы ср-равнялись! — громко проговорил он и, встав, перешёл и сел на другую сторону, спиной к окну. — Не отступать! Дезети… дерезти… дезех-хт… Отступление считается пх-хедательством! Полный вперёд! Мыши-крысы, связанные за хвосты и представляющие собой теперь одну неразборную игрушку, работали слаженно и весьма подло: Тюя держал одну, белую, за голову в воздухе, и раскручивал с помощью неё остальных двух — жёлтую, лишившуюся глаза в предыдущих «сражениях», и серую. Опасный манёвр со звуками «вж-ж-ж» снёс и раскидал в стороны группку зелёных солдатиков, и в бой пошёл робот в зелёной маске и собранный из разных частей, поэтому руки у него были разной длины и с разными деталями ладоней: одна была с расправленными когтями и синей, другая была красной и сжатой в кулак. Прижав руку к полу, Тюя поднял робота — и заодно все остальные игрушки на полу — в воздух, прокрутив вокруг своей оси для «размаха» и вдарив кулак прямо по белой мышино-крысиной морде. Крыса отлетела, но напоследок ударила двумя своими прихвостнями по роботу — и у него отлетела голова со звуком «тыщ-щ-щ», потеряв в полёте ещё и маску. Тюя поспешил опустить армию обратно на пол. — Ах-хмия пх-хотивника почти повер-ржена! Дер-ржать стр-рой! — прокричал он, хватаясь за последнего «вражеского» тигра и за последнего робота в ярко-жёлтой маске с рогами и с пластиковым жёлтым мечом в сжатом кулаке. Зелёные солдатики были разбросаны по всему полу, и мало кто из них стоял на ногах — в основном лежали и были небоеспособными. Полицейский грузовик, в воображении Тюи бывший тяжёлым танком с гусеницами, был разгромлен и едва не дымился. Роботы лежали без голов, рук и ног, а оставшиеся машины — танки полегче — задавили плюшевую лису и не могли сдвинуться с места. Тигр в левой руке картаво взревел и бросился на робота, но и робот в правой руке был не промах, бросившись прямо на тигра. Лапа по голове в рогатой маске сменялась мечом по розовому твёрдому носу, хвост по корпусу сменялся прыжком робота на спину, и всё это сопровождалось талантливыми звуками с уст ребёнка: «Вж-ж-ж!» и «Пш-ш-ш!», «Гр-р-ра!» и «Н-на, получай!», «Тыщ-тыщ!» и «Не-ет, только не это!» В конце концов робот размахнулся и ударил пластиковым жёлтым мечом тигра по животу, а тигр взревел и как в замедленной съёмке улетел назад — Тюя не поскупился швырнуть его прямо через голову, придав ему ускорения через свою силу, но совсем немного. Робот уже было приземлился на пол, Тюя даже за ноги его схватил, чтобы сразу придать героически-уставшую позу, как вдруг послышался глухой удар, а затем — треск разбитой вазы. Тюя вздрогнул и с ужасом обернулся. На полу у подоконника красовались теперь лишь осколки от некогда любимой отцом вазы. В ней никогда ничего не стояло, воды в ней не было, но она сама по себе украшала интерьер своим присутствием. А теперь от неё остались лишь крупные черепки… Плюшевый тигр, отскочивший от вазы и опрокинувший её, отлетел куда-то за диван и стыдливо не показывался на глаза. Тюя нервно сглотнул. Голубые глаза расширились в ужасе, и мальчишка поспешил вскочить на ноги. Слух обострился: он прислушивался, услышал ли отец и спешит ли к нему, но пока что было тихо. Возможно, отец тоже прислушивается? Сердце забилось. Что папа скажет, когда увидит? Тюя знал ругательства только на французском, да и то папа каждый раз, когда произносил их, стучал сам себе по губам и говорил Тюе не слушать его. Но Тюя слушал. И Тюя запомнил. Правда, сейчас они никак не хотели слететь с губ, ведь Тюя боялся, что отец сейчас точно-точно придёт. И Тюя стоял посреди комнаты, смотря на эту злополучную вазу на полу и то, что от неё осталось, и судорожно соображал, что ему делать. Первым в голову пришёл клей. В мультфильмах разбитые вещи часто склеивают, а главное, что они очень хорошо держатся! А если и разваливаются на части, то в чужих руках, и преступление скрыто. Взобравшись по дивану и пробежав по нему до двери, спрыгнув на пол, Тюя как можно тише прокрался в свою комнату, взобрался там на свой стул за столом и порыскал в поисках клея. Обнаружен был белый в тюбике, жидкий и крайне липучий, всегда рвущий бумагу, если его вылить слишком много, и карандаш, хорошо склеивающий как раз бумагу, но ни на что больше не годный. Тюя не знал, какой подойдёт лучше, и схватил сразу два, так же тихо спустившись на пол и прокравшись из комнаты обратно в зал, а там — по дивану обратно к подоконнику. Нужно было срочно собрать осколки воедино, благо что черепки были крупными. Ваза рассыпалась ровно через секунду, как Тюя её склеил. От обиды мальчишка чуть не заплакал. Ну зачем, зачем нужен клей, если он ничего не склеивает! Шмыгнув носом и утерев щёку, он посмотрел на свои ладони. И на ум пришла вторая идея — его сила. Он осторожно подошёл поближе к осколкам и взял два из них, самые крупные, в руки, присоединив друг к другу и сосредоточившись, и, когда те засветились слабым алым цветом, Тюя аккуратно разжал пальцы и наблюдал теперь два парящих в воздухе осколка над своими ладонями. Кажется, работает! Воодушевившись, Тюя стал аккуратно приклеивать по новому осколку к тем, что уже парили в воздухе и были ему подконтрольны. Он не обращал внимания, что в воздух над ковром поднялись также и игрушки, главное, что ваза собиралась! Тюя старался всё сделать быстро и тихо, а затем, когда ваза, светясь алым, встала на полу и не рассыпалась, он отошёл на шаг и упёрся руками в боки, смотря на проделанную работу. Чудесное сокрытие следов преступления! Мальчик уже было взялся за ручки в стремлении поднять вазу и поместить на место, как вдруг… — Тюя? почему так тихо? От голоса отца напряжённый Тюя вздрогнул. Свечение угасло, на пол рухнули солдатики, роботы, машины и мягкие игрушки, а вместе с ними рассыпалась и ваза. От неожиданности Тюя отскочил назад и с ужасом поглядел на отца — глаза его тут же наполнились слезами. Рандо, в домашнем халате и с небрежным низким хвостом тёмных волос, с не меньшим ужасом, увидев, как черепки разлетелись по ковру, ринулся вперёд, вылетев одной ногой из мягкого тапочка и налетев на одного из солдатиков. Ужас в глазах сменился болью, и только присутствие Тюи сдержало отца от ругательств; вернее, он уже было вскрикнул: «mer-!», но вовремя закрыл себе рукой рот, зажмурившись и присев на колено. — грх… Тюя, стой на месте, — сквозь зубы прошипел Рандо, переждав вспышку неприятной боли в стопе, а затем встал, встряхнул ногой и, прихрамывая, обошёл поле боя, хватая Тюю под руками и поднимая к себе на уровень лица. — ты не порезался? всё хорошо? — он внимательно, щурясь и всё ещё чувствуя неприятное покалывание в стопе, поджимая эту ногу, осмотрел руки Тюи, колени и даже на всякий случай лицо, а потом, расслабленно выдохнув, чуть подкинул его на руках и усадил себе на предплечье, прижав к себе. — уф… а что тогда плачешь? — Пап, извини, — Тюя, сложив одну руку отцу на плечо, шмыгнул носом и утёр второй рукой глаз — на ресницах были слёзы. — Я случайно… она упала… я не хотел. Рэмбо огладил Тюю по спине и поглядел на осколки. На краях блестел клей, сами тюбики лежали тут же, на полу. Оглянувшись назад и поглядев на разбросанные игрушки, Артюр только вздохнул и пошёл спиной вперёд по самому краю, стараясь не наступить ни на какую деталь конструктора и в крайнем случае осторожно отпинывая опасную острую игрушку в сторону, выйдя наконец к двери. — не плачь. эта ваза всё равно мне не нравилась, — Рэмбо улыбнулся и, подняв руку, подушечкой пальца утёр один из мокрых глаз сына. — почему не сказал мне сразу? — Я думал, ты р-расстр-роишься, — Тюя шмыгнул носом, но слёзы сами собой перестали идти. Рэмбо вынул из кармана халата шёлковый платок и утёр мокрое веснушчатое лицо уже им. — Я хотел склеить и вех-хнуть на место. — и мог порезаться. а я всё думал, чего ты там притих, не случилось ли что… — Рэмбо усмехнулся и, вручив платок Тюе в руки, поставил его на пол, погладив по голове. — смотри, как надо. Тюя шмыгнул и прижал платок к веснушчатому носу, глядя во все глаза, как папа, прихрамывающе шагнув в комнату, взмахнул руками, как дирижёр, и плавно припал на одно колено, начертив пальцами на полу квадрат. В тот же момент ковёр со всех четырёх сторон по краям засветился слабым золотым, и все раскиданные на нём игрушки подпрыгнули, заключённые в золотой куб, отделившийся от ковра и плавно поднявшийся в воздух. Рэмбо краем глаза сквозь спавшие тёмные пряди наблюдал, как у Тюи в его больших голубых глазах сверкают золотые отблески, и невольно улыбнулся, не в силах удержаться от небольшого представления: встав, описав кистями круги и хлопнув в ладоши, он заставил круг прокрутиться вокруг своей оси прямо в воздухе и стремительно уменьшиться в размере, сконцентрировав все игрушки внутри, как в небольшой золотой коробке, и оставив парить над ковром. — хочешь мне помочь прибраться? — негромко спросил он, и Тюя, тут же позабыв о слезах, закивал, затолкав платок в карман своих домашних шорт и подбежав ближе. Рандо взмахнул указательными пальцами и указал ими вниз, и золотой куб с игрушками опустился книзу, почти к полу. — тогда прикоснись к нему ручками и заставь его двигаться своей силой. сможешь? — Да! — Тюя редко видел, как отец использовал свою способность, но помнил, что она очень красивая и интересная, такая квадратная, поэтому с неким трепетом в животе и восторгом в глазах подошёл ближе, подняв руки вверх и осторожно коснувшись куба ладонями, слегка напрягшись — и в золотой цвет примешались всполохи алого, меняющие цвета куба на яркий оранжевый. — Что теперь? — а теперь пойдём в комнату и уберём их обратно в ящик. — А как? — просто тащи его за собой. он пойдёт, уверяю тебя. Рэмбо двигать Озарение не мог. Первый и последний раз он видел, как оно двигалось, при первой встрече с мсье Драконом или, как Рэмбо его по неосторожности назвал, тупым животным. А вот Тюя со своей силой аннулировать гравитацию самого себя и предметов мог легко двигать то, что двигаться не должно было априори. Как говорится, он двигал всё, что двигалось, а если оно не двигалось, он заставлял это двигаться и двигал… Тюя нахмурил рыжие бровки, конопатый нос дёрнулся, и он сделал шаг назад, потянув куб за собой. И куб потянулся, как намагниченный. Увидев, что получилось и даже без усилий, лицо Тюи тотчас стало улыбчивым. Рэмбо, сам не до конца уверенный, что это сработает, невольно вытянулся лицом и улыбнулся уголком губ. Когда Тюя с восторгом обернулся на него, Рэмбо кивнул — и Тюя сорвался с места, таща куб с собой, и Рэмбо потянуло следом за кусочком своего Озарения, как намагниченного. Когда Тюя занёс куб над раскрытым ящиком для игрушек, он обернулся на отца снова. — Можно я его разобью? — чуть ли не с придыханием произнёс Тюя, и Рэмбо, стараясь скрыть смятение, нервно закивал головой. Он не смог сказать «нет», ведь не знал, сможет ли сын действительно это сделать даже со своей силой, поэтому подгадал момент, когда Тюя, отняв руки от куба, с силой ударит по нему ладонями, и незаметно щёлкнул пальцами — и куб рассеялся в золотую пыль, рассыпав игрушки прямиком в ящик. — Хочу ещё! — Тюя засмеялся и подпрыгнул на месте, а затем резко обнял Рэмбо за ногу так, что тот невольно покачнулся, согнувшись и положив руки сыну на плечи. — пойдём тогда уберём оско- — Артюр даже не успел поднять Тюю на руки — тот отнялся от ноги и умчался в комнату. Рэмбо, сбросив оставшуюся тапочку с ноги, бросился следом, придерживая подол халата: — только сам ничего не трогай, Тюя! Перед ковром в большой комнате Рэмбо инстинктивно притормозил, помня, какой дискомфорт добавила проклятая деталь конструктора, впившаяся острыми углами прямо в стопу, и уже спокойно прошёлся по мягкому ковру к Тюе, стоящему над осколками вазы и послушно их не трогающим. Фигурка его, такая маленькая и такая яркая, стояла с напряжённой спиной, а пальцами он мял край своей белой футболки. Рэмбо присел на колено и погладил мальчика по рыжей голове, прикоснувшись губами к макушке. — Тебе точно не нравилась эта ваза? — негромко спросил Тюя. — совершенно нет. не волнуйся. — Совсем-совсем? — совсем-совсем. — А зачем тогда она у тебя стояла? — голубые глаза с искренним удивлением и толикой тёмно-синей вины взглянули прямо в лицо отца. — Если она тебе не нравилась. — о, ну… — Рэмбо вскинул тёмные тонкие брови, на секунду задумавшись, а затем выдохнул: — она ждала, когда ты её разобьёшь. целой ведь выбрасывать жалко. — Правда? — а я что, когда-нибудь тебе лгал? — Рэмбо улыбнулся, и под его глазами на мгновение исчезли тени. Тюя ни на секунду не стал раздумывать, тут же широко улыбнувшись, и Рэмбо взял его маленькие руки в свои, глядя в глаза: — только пообещай мне одну вещь, хорошо? — мальчишка озадаченно моргнул. — если у тебя что-то случается, всегда говори мне. не молчи. я помогу. — А ты ругать не будешь? — а я что, когда-нибудь тебя ругал? Тюя нахмурился и посмотрел в потолок, морща нос и лоб в попытке вспомнить. Артюр внимательно смотрел на маленькое веснушчатое лицо, чувствуя, как где-то глубоко засел страх, что сейчас что-нибудь да вспомнится, — мало ли, как ситуации воспринимал ребёнок? — но Тюя посветлел лицом и отрицательно покачал головой. Артюр едва слышно расслабленно выдохнул. — вот и отлично. запомни: я расстроюсь больше, если ты мне совсем не скажешь. — Хох-хошо! — Тюя снова просиял, и на конопатом его лице заплясали солнечные зайчики из окна. — Тогда быстх-хее возьми эти осколки, а я их унесу! — да, точно. и, когда выбросишь, одевайся-ка на улицу, — Рэмбо вздохнул и встал на ноги, очертив квадрат пальцами в воздухе. — на площадке ты точно ничего не разобьёшь…

***

Тацухико Шибусава, Дракон по происхождению и образованию, всегда пребывал настороже в силу своей натуры. Да, он давно адаптировался к миру людей и вполне себе даже перестал держать ухо востро двадцать четыре на семь, хотя раньше, когда только, например, повстречался с Чумным Доктором с его Волком, а потом и французской утончённой Куклой-стервой, всегда был готов нечеловечески извернуться корпусом назад, как умеют пресмыкающиеся с длинным змеиным телом, и исказить человеческое лицо до причудливого сочетания с широкой хищнической пастью жёлтыми клыками наружу. Он привык, что в мире людей, когда он почти не отличается от других, ему мало что угрожает и ему не нужно всегда держать спину и шею в чешуе, а острые чёрные ногти, в любую минуту готовые стать ястребиными когтями, наготове. В конце концов, что могут ему противопоставить жалкие, слабые, смертные люди? Их ножи сломаются о твёрдые грудные пластины, стрелы обломятся… Стрелами сейчас, правда, никто уже не пользуется, но можно заменить стрелы на пули — огнестрельность у них лучше и мощнее, но это не отменяет того факта, что дробь оставит на пластине лишь крошечную вмятину. Чтобы пробить пластины, нужен гранатомёт, а с гранатомётом мало кто ходит по улицам незамеченным. Поэтому Шибусава в последнее время, честно сказать, расслабился. Именно поэтому он не ожидал, что стул, на котором он сидел в своём доме, в своей крепости и в своём логове, вдруг треснет и рухнет на пол вместе с ним. Тацухико не издал ни звука, сидя на полу с протянутыми ногами, и уже было подумал, что хрупкая человеческая мебель перестала выдерживать вес Великого и Могучего Дракона, но… Подозрительно истончившаяся ножка стула, ставшая причиной падения, содержала на себе следы преступления в виде небольших, но всё-таки звериных клыков. Кто-то изрядно погрыз эту ножку, прежде чем она предательски подкосилась, и кто-то сделал это нарочно, игнорируя запрет и кучу предоставленных вещей для этого дела. И Шибусава даже знал, кто это сделал. — Атсуши! — с рычащими нотками в голосе рявкнул Тацухико, поднимаясь и держа в руке огрызок деревянной ножки. — Зверь Лунного Света! Как это понимать? Иди сюда! Как и ожидалось, ответа не было. Тацухико даже шагов не услышал. Атсуши прекрасно знал, что так делать нельзя, но всё равно сделал, и теперь его ждали крайние меры. Однако для начала стоило показать, за что Тацухико его ругает и почему злится, иначе Атсуши не поймёт. Или сделает вид, что не понял. Или найдёт что-нибудь ещё, что можно погрызть, ведь нарушать правила — это так, чёрт возьми, весело! Ему было всего семь лет, а мысли уже периодически становились преступническими. — Если ты не придёшь ко мне сам, будет хуже! — Шибусава прислушался к шорохам в квартире снова, но ничего не услышал. Кошачьи подушечки ступали так тихо, что даже обострённый слух Дракона не мог их различить. Или… Или Атсуши где-то спрятался заранее, зная, что это стачивание зубов об эту ножку было финальным. Тацухико приоткрыл рот, длинным раздвоенным языком пробуя воздух, но ничего подозрительного не заметил. Ладно, из квартиры Атсуши всё равно бы никуда не делся. Сжав в руке стул с треснувшей ножкой, Шибусава резко развернулся и первым делом заглянул в комнату сына, напоминавшую в последнее время настоящее логово животного, чем человеческую обитель: на полу были разбросаны всевозможные игрушки, лакомства для крупных собак и даже кости из мясных магазинов, и на всех были видны следы чешущихся зубов, однако ни одна из них не была переломлена пополам, а вот стул в кухне — вполне. Следы зубов и когтей были также видны на корпусе постели, на стенах и углах шкафа, но Тацухико решил, что в своей комнате Атсуши пусть хоть потолок грызть пытается и отдирает плинтус с подоконником, а вот остальная квартира должна быть в полном порядке или хотя бы с минимальным количеством повреждений. Однако Атсуши так не считал, ведь запрещённое — самое сладкое и интересное. Самым первым от рвущегося наружу Тигра пострадал диван, и после этого Шибусава позволил Атсуши громить свою комнату. Если следы от когтей и изодранную обивку можно было потерпеть, то отсутствующий кусок сиденья Тацухико одним вечером очень удивил. Как, а главное — зачем? Атсуши ответа не дал, да и ругать такие большие кошачьи глаза было невозможно. Тацухико подумал, что это единичный случай. Как выяснилось, Драконы не очень хороши в догадках. Когда Шибусава стал замечать следы когтей и зубов на окружающей его мебели в других комнатах и на кухне, всё увеличивающие свой масштаб, будто Атсуши расширял таким образом свою территорию, Тацухико попытался с ним поговорить и переключить на игрушки, лакомства и кости. На какое-то время это даже помогло, а потом стол в кухне стал всё больше напоминать наскальную живопись. Когда в Атсуши преобладало человеческое и он спокойно играл со своими игрушками, бегал на двух ногах и разговаривал о своём, о детском, это был ангельский ребёнок, но когда в нём просыпался его Зверь… Тогда-то и страдали обои и мебель. И сколько бы Шибусава ни ловил Атсуши за этим занятием, Атсуши кивал и смотрел на отца своими большими кошачьими глазами с переливом из жёлтого в причудливый сиреневый — и Шибусава всё прощал, веря на слово семилетнему ребёнку. А как не верить? Как не верить этим глазкам, этим пушистым чёрным ушками с белыми точками, этим меховым белым лапками в чёрную полоску и с мягкими розовыми подушечками, сложенными под лицом? Вот и Тацухико чувствовал, что его сердце, огрубевшее и в чешуе, всё-таки тает — рука не поднималась поднять за шкирку. А Атсуши продолжал грызть мебель, пока Шибусава не видел. Тацухико не ожидал, что славный мурлыкающий ангелок, единственный, кажется, не доставляющий никаких проблем, вдруг станет разносящим квартиру монстром, которого даже поругать нельзя — за грустные глаза Тацухико прощал всё, даже перекошенный в одну сторону диван, потому что его ножки справа были сгрызены, и уничтоженные книги, по неосторожности оставленные на уровне досягаемости маленьких мохнатых лап. Атсуши не был виноват, что его зубы чесались, и тем более не был виновен в том, что был оборотнем, но живи они в пещере или лесу — такие разрушения ещё можно стерпеть, грызи не хочу, но квартира… Человеком тоже нужно учиться быть. Шибусава пока не видел, чтобы у Атсуши в такие моменты перевешивало человеческое. Тацухико всеми силами старался искоренить такое поведение. Тацухико грозил, что примет крайние меры. Атсуши извинялся, шаркая ногой и заводя маленькие руки за спину, и говорил, что не может противиться желаниям Тигра, и Тацухико вздыхал, гладил по голове и отвечал, что можно ведь грызть лакомства и кости. И Атсуши грыз их, когда не грыз мебель. А потом под Шибусавой треснул стул. И это стало последней каплей. — Атсуши-Зверь-Лунного-Света Накаджима! — Тацухико внимательно оглядел его комнату, заглянул под одеяло на кровати, выглядящее больше как гнездо, на шкаф и под стол, даже между батареей и подоконником, но никого не обнаружил. — Выйди и покажись! Мы просто поговорим! Атсуши слышно не было. Шибусава раздражённо выдохнул носом дым и вышел в коридор. — Атсуши, я повторяю в последний раз, — он заглянул в большую комнату, но на первый огляд никого не увидел — естественно, это ведь как искать чёрную кошку в тёмной комнате! — Если ты выйдешь добровольно, я использую околокрайние меры в отличие от совсем крайних. Кошачья натура Атсуши не верила словам Дракона. Шибусава рыкнул, шумно выдохнув носом и снова выпустив две струи дыма в потолок, а затем, вздохнув, упёрся рукой в бок и задумался. Как выманить то, что не видишь? Правильно: на приманку. А что в доме самая длинная и самая сокровенная приманка, на которую отреагирует мальчик-кот? Правильно: отцовский хвост с пушистой золотой кисточкой на конце. — Ну, Зверь Лунного Света, ты сам напросился, — бросил он сквозь зубы и цокнул языком. Стул без ножки был поставлен — положен — на пол. Тацухико не стал долго мудрить, встряхнувшись и отпуская чешуйчатый хвост с низа спины, и тот длинной и тяжёлой змеёй оседал на полу, как огромный серпантин. Развернувшись спиной к комнате и присев на корточки с угла дивана так, чтобы его не было видно, Тацухико вздохнул, вытянув хвост с подрагивающей кисточкой на середину ковра, подпёр подбородок рукой и стал ждать. Ловись, кошка, большая и маленькая — не иначе. В жизни сэр Дракон не подумал бы, что, одетый в мягкие домашние штаны с мордами рыжих тигров и растянутой футболке с неотстирываемыми пятнами крови с мяса, будет таким заниматься, но ради сына чего только не сделаешь! И ради воспитания из него личности, а не животного, подверженного лишь своим инстинктам и ни капле человеческого разума. Острый слух уловил шорох уже через несколько минут, и, судя по всему, кто-то, используя когти, забрался по спинке кресла из укромного своего угла и замер сейчас на самой верхушке, наблюдая, как кисточка дёргается в разные стороны и словно подманивает. Главное — не шевелиться и делать максимально незаинтересованный вид, пока Атсуши не подкрадётся ближе. Ждать пришлось ещё несколько минут, пока, судя по звуку глухого прыжка, Атсуши не спрыгнул со спинки кресла уже на сиденье. Там он присмотрелся, спрыгнул на ковёр и в два прыжка достиг цели, схватив мягкими лапами кисточку и вцепившись в хвост зубами. А дальше — дело техники. Хвост Дракона, как змея, взметнулся в воздух, поднимая горе-охотника за собой, и обвился кругом поперёк груди, крепко сжав и не позволив вырваться. Атсуши заворчал по-кошачьи, не отпуская добычи из зубов, и задёргал ногами, обращёнными в задние мохнатые лапы, извиваясь своим полосатым хвостом и упёршись передними лапами вместо рук в твёрдо обхвативший его хвост отца, чтобы высвободиться, но попытки были безуспешны. Тацухико встал, держа хвост перед собой, и с грозным лицом подошёл к сыну, нахмурив густые белые брови и скрестив руки на груди. — Итак, Зверь Лунного Света, — заговорил он, и Атсуши, хмурясь в ответ, но прекратив попытки вырваться, безысходно повис на хвосте всеми лапами вниз и отвернулся, прижав чёрные уши к белой голове. — Кто это сделал? — и Шибусава поднял с пола стул, перевернув его оставшимися тремя ножками вниз и указывая пальцем на огрызок четвёртой. — Кто это сделал, скажи мне? Атсуши не отвечал. Он искоса глянул на погрызанный стул и снова отвернулся, словно бы это не он, а кто-то другой прибежал в их квартиру, испортил стул и убежал. — Ты же понимаешь, что я вынужден прибегнуть к крайним мерам? — Шибусава поставил стул обратно на пол (тот тут же упал), и Атсуши с широко раскрытыми глазами поглядел на отца. — Нет, можешь не строить мне глазки, это не сработает. Нет, на этот раз я не поведусь, — Тацухико прикрыл одной рукой собственные глаза, продолжив говорить и грозить пальцем свободной руки: — Хватит разрушений на квадратный метр этого дома, раз словами не понимаешь. — Нет, пожалуйста! — судя по голосу Атсуши, его глаза сейчас напоминали бездонные васильковые поля с закатом солнца над ними, но Шибусава знал все эти кошачьи уловки и был непреклонен. — Я больше не буду! — Ты — да, конечно, а вот твой Зверь ещё как будет, — с этими словами Тацухико развернулся и зашагал на кухню, не разжимая хвоста и не отпуская сына, утаскивая его за собой. — Это будет лучше для нас обоих. — Нет, только не это! Папа! — Никаких «пап». Ты же меня не слушаешь, так почему я должен тебя слушать? — Пап, пожа-алуйста! — Нет, молодой человек, — Шибусава раскрыл холодильник, поднимая руку к самой высокой полке, в которой обычно хранят либо десяток куриных яиц, либо таблетки и лекарства, и вынул оттуда что-то небольшое, поместившееся в большой драконьей ладони. — Больше я не поверю ни единому твоему слову. На стол с негромким стуком был положен… лимон. Атсуши, увидев его, сразу попытался махнуть хвостом и сбить жутко пахнущий цитрус на пол, но Тацухико подсуетился и вовремя махнул своим хвостом — и Атсуши оказался вне зоны досягаемости лимона. Атсуши царапался и пытался дотянуться до лимона лапами, пока Шибусава его резал, и издавал недовольные гортанные звуки, когда смотрел, как отец свежими влажными дольками проводит по стульям, по ножкам стола, по дверным косякам, а там идёт дальше и проходится по краям диванов и кресел, шкафов, стеллажей… Лимон побывал везде, кроме комнаты Атсуши и логова Тигра по совместительству. Атсуши хныкал и пытался выбраться, но поставили его на пол только тогда, когда весь лимон был израсходован, а кусочки свежей шкурки разбросаны по всем поверхностям, до которых Тигр раньше дотягивался. Шибусава стоял рядом со скрещенными руками и наблюдал, постукивая прокушенным кончиком хвоста по ковру. Атсуши сжал руки, бывшие лапами, в кулаки и злобно размахивал полосатым хвостом, прижав уши к голове и дуя щёки. Сверкая глазами, он уже было бросился из комнаты на кухню в желании погрызть ножку стола назло, но отвратительный запах цитруса не позволил не то что сомкнуть зубы — приблизиться. Атсуши жмурился и пытался погрызть хоть что-то, но каждый раз чёртов лимон попадал в нос. Шибусава с уставшим взглядом наблюдал за тем, как сын мечется по квартире, а потом в отчаянии садится прямо посреди коридора с протянутыми ногами, спиной к отцу и лицом к стене, и замирает. Он сдался, лишь хвост его возился по ковру из стороны в сторону, а уши поникли. Тацухико ничего не сказал. Наблюдая эту жалостливо-сиротливую картину, он вздохнул и прошёлся в детскую комнату. Атсуши, услышав, что отец ушёл, даже в удивлении обернулся, не понимая, неужели его не пожалеют? Но, когда он услышал, что отец возвращается, он тут же отвернулся и снова принял удручённую позу с руками на полу. Отец подошёл ближе и присел рядом на колено, положив одну руку на плечо, но Атсуши в смертельной обиде дёрнул им, мол, убери-убери, я в печали! Шибусава убрал. Вместо этого он протянул ему сухое собачье лакомство для стачивания зубов. От него пахло мясом, но его грызть было можно, а значит, что неинтересно. Атсуши надул щёки и отвернулся. Шибусава вздохнул и подпёр подбородок ладонью, но лакомство не убрал. — Смотри, я сейчас заберу и сгрызу сам, — заговорил он, но Атсуши скрестил руки на груди и фыркнул, не повернувшись. — Я не шучу. Ты же знаешь, я могу, — Тацухико медленно начал убирать руку, замечая, как сын ведёт носом по воздуху, но сопротивляется из обиды. — Пахнет просто прекрасно. Бык, которому принадлежала часть этого тела, явно хорошо питался, — Атсуши отвёл уши назад, однако втянул голову в плечи и потряс головой. Тацухико, зная, что сейчас будет, задрал голову и раскрыл рот, занеся сухое лакомство над своим лицом. — И на счёт три я это съем. Явно вкуснее деревяшек, знаешь ли. Раз, два- «Три» произнесено не было. Атсуши ловко, как кошка, подпрыгнул на месте и вцепился в лакомство зубами, повиснув над полом. Шибусава, наблюдая, как сын ему чуть руку не откусил в попытке отобрать, только улыбнулся и, встав, поднял за собой выше, усадив наконец себе на руку. Атсуши ворчал и грыз наконец то, что ему и полагалось, и Тацухико не мог не потрепать мальчишку-кота по белой голове. — Вот видишь. Я же говорил, что это вкусно, а ты не верил, — дикие глаза Атсуши постепенно становились всё более спокойными, пока он наконец не взял сухую кость в одну руку, а второй не обхватил отца за плечо. — Договорились, что ты теперь будешь точить зубы только о то, что можно, хорошо? — Хорошо, — Атсуши постепенно стал возвращаться в состояние ангелочка, качая ногами. — Я больше не буду. — Вот теперь я тебе верю. Не хочешь прогуляться? — от услышанного слова с «гулять» в корне Атсуши навострил уши. — Нам всё равно нужен новый стул. Этот ведь ты уничтожил. — Это не я, это Тигр. — Конечно, Тигр, большой и ужасный… Ешь давай.

***

— Мне некомфортно в помещении, где на окнах нет занавесок. — А где ещё тебе некомфортно? — Без карманных денег мне ещё некомфортно. — А я вас предупреждал, чтобы не тратили на всякую дрянь. Почему у брата твоего всегда есть хоть какая-то сумма, а у тебя вечно ни копейки? — Мори закатил глаза, всё ещё не наколов брокколи на вилку и смотря, как старший сын угрюмо гоняет овощи по тарелке, пока младший всё ещё ковыряется ложкой в пюре и вроде как понемногу ест. — Вот на что ты потратил в этот раз? — Не помню. — Не помнит, как же. Я вот могу назвать три вещи наугад и обязательно в одну попаду. — Давай! — Осаму тотчас отнял лицо от стола и глянул на отца. Мори нахмурился, прикидывая в уме позиции, и, прожевав зелёную фасоль, заговорил: — Чипсы, мороженое или газировка. Рюноскэ хихикнул, прикрыв рот рукой. Осаму метнул на него злобный взгляд, а Рюноскэ стало от этого ещё смешнее, и он наклонился лицом под стол — видны были лишь его вздрагивающие плечи и лопатки. Дадзай подобной грубой насмешки в лицо так просто не оставил и, перегнувшись через стол, стукнул Акутагаву по чёрному затылку. Тот моментально попытался вскинуть голову, но ударился ею о край стола, и засмеялся уже Дадзай, когда тот, растирая ушибленное место, недовольным поднялся над столом. — Так, ну-ка прекратили оба! — Мори постучал ручкой вилки по столу, поочерёдно глянув сначала на Дадзая, потом на Акутагаву, и оба замерли. — Сначала ужин, потом будете разбираться. Вот что такого смешного я сказал? — он посмотрел на Рюноскэ, и тот, фыркнув, снова взял вилку в руку и ткнул ею в остатки пюре на тарелке. — Просто ты угадал все три вещи, на которые он спустил свои деньги. — А ну заткнулся там! — Дадзай снова вскинулся и потянулся было через стол опять, и Акутагава тут же дёрнулся назад. Мори пресёк драку в одно действие, стукнув рукой по столу снова. Задребезжали тарелки, чашки с зелёным чаем, солонка и перечница, вилки и ложки. Мальчишки, испугавшиеся резкого звука, притихли на своих местах. Огай прищурился, на этот раз посмотрев на обоих достаточно строгим и тем самым-если-не-прекратите-оба-получите-взглядом, и оба вмиг утихли, снова уткнувшись в тарелки. Дадзай снова начал гонять вилкой несчастную брокколи. Как будто буря стихла, но Мори ещё раз оглядел мальчишек взглядом ястреба и заметил, что они втихаря пинаются под столом, сидя друг напротив друга. Достаточно было вытянуть свою ногу и выдержать пинок ногой старшего сына и щипок способностью младшего, чтобы оба поняли, что пнули не того, и тотчас угомонились, сев наконец смирно. Огай только тогда вздохнул и доел последний вилок брокколи, сложив вилку и нож на тарелку. — Что нужно сказать? — негромким и ровным тоном произнёс он, вставая из-за стола и упираясь в него руками с закатанными рукавами домашней рубашки. — Извини, — послышался хрипловатый голос Рюноскэ. Осаму старательно делал вид, что не чувствует на себе отцовского взгляда, но от него ещё никто не уходил, поэтому Дадзай вскоре поёжился. — Извини, мы больше так не будем, — угрюмо буркнул он, и только после этого Мори собрал свою посуду и отвернулся к раковине, понимая, что вне его поля зрения они снова подерутся. — Вам уже по десять лет, а до сих пор дерётесь, как маленькие, — Мори включил воду и нарочно стал слушать именно её, чтобы не слышать тихих пинков за спиной. — И как только могут нравиться эти ваши чипсы и газировки… Они ведь так дурно пахнут. Одна химия. — А чего это ко мне одному претензии? — голос Дадзая стал звонче. — Этот тоже ел, между прочим! — Заткнись! — прошипел в ответ Акутагава. Мори вздохнул и поборол в себе желание обернуться. Мальчишки — что с них взять? — Неужели без них никак нельзя прожить? — Мори медленно тёр тарелку кухонным полотенцем, смотря в стену и оттягивая момент оборота к столу. — Потом будете лежать и мучиться с желудками. — Нет, ну, вообще-то без них прожить можно… — Огай даже невольно вскинул брови от такого умозаключения. — А вот без занавесок — никак. Купи занавески! — Что тебе сдались эти занавески? — Мори нахмурился и, подойдя к столу, озадаченно посмотрел на окно и за него. — Окно как окно, никто на тебя не смотрит. — Но могут же! — Ты сидишь спиной к холодильнику. Тебя захотят — не увидят. Осаму, задумавшись, замолчал и поёрзал на табурете, оглянувшись через плечо и осмотрев боковую стенку холодильника. А вот Рюноскэ, сидящий напротив него спиной к окну, встрепенулся и посмотрел на отца большими серыми глазами. — А меня увидят? — он перевёл взгляд с отца на окно и замер, как заяц под прицелом ружья, и Мори, вздохнув, растёр переносицу пальцами. — Господь всемилостивый, у нормальных людей дети требуют чипсы и игрушки, гаджеты… А у меня — занавески. — Ну ты же купишь? — вдруг подключился Дадзай, блестящими глазами поглядев на Мори, и к нему с фирменным просящим взглядом подключился Акутагава. Огай раскрыл глаза, встретился взглядом с сыновьями и тут же закрыл глаза обратно. — Ладно, куплю я вам ваши занавески, только успокойтесь. Что вы с едой ковыряетесь? Либо доедайте, либо марш из-за стола. Мальчишкам повторять по два раза не надо — оба пулей выскочили из кухни в коридор. Мори цокнул языком, глядя, как они поиздевались над овощами и пюре, и мысленно, забрав тарелки, прикинул, какие занавески могли бы подойти на их кухню… И что им дались эти чёртовы занавески? На следующий день, возвращаясь после работы в весьма приличное время вечером, Мори вспомнил про странную просьбу сыновей и сделал крюк по городу, останавливаясь у хозяйственного магазина и хватая от усталости первые попавшиеся. Дадзай и Акутагава весьма красноречиво показали лицами отношение к розовым занавескам в белый горошек, но, глядя на уставшего и голодного, от того злого, отца, они не решились высказать недовольство. Хотели занавески? Вот вам занавески, хоть укутайтесь в них теперь. Пожеланий по внешнему виду не поступало. И на следующий день, когда у школьников был выходной, а у взрослых — ни черта не выходной, Дадзаю пришла в голову безумная мысль, и Акутагава, как ни сопротивлялся, побороть собственное любопытство не смог. — Мне вот, знаешь, интересно, — заговорщицки начал Осаму, и Рюноскэ, оторвавшись от тетради с домашним заданием, заинтересованно поглядел на брата, — что будет, если мы нальём в сковороду масла, доведём его до кипения и… — Нет, — Рюноскэ тотчас отрицательно закачал головой, вернувшись обратно к задаче по математике. — Если ты доведёшь до кипения масло, ты доведёшь до него и папу. — Ты даже не дослушал! — Дадзай спрыгнул с нижнего яруса кровати, который, вообще-то, принадлежал не ему, но на заправленной постели брата можно и полежать. — Я видел в интернете — там брызжут водой в раскалённую сковороду, и поднимается такой красивый столп огня! — Ты совсем, что ли? — Рюноскэ резко обернулся на стуле и взялся руками за его спинку. — Чтобы у нас кухня сгорела? — Да ты посмотри! — Осаму с телефоном подошёл к младшему брату, включая видео, и там на раскалённую сковороду с кипящим маслом действительно брызнули из бутылки с водой, и там действительно поднялся в воздух столп оранжевого огня, достигнув, казалось, самого бога в его небесной канцелярии и также быстро потухнув. Правда, всё это происходило на фоне природы и никак не в условиях квартиры. А ещё Дадзай промотал несколько секунд из начала с большим дисклеймером: «Не повторять в домашних условиях!» Акутагава, хмуря куцые бровки, наморщил нос, когда в его серых глазах отразился огонь. — Ну? Круто же? — Дадзай улыбнулся, когда видео закончилось. — Давай повторим! — А ты уверен, что огонь не достигнет потолка? — Акутагава с подозрением поглядел на старшего брата. — Если там будет чёрное пятно, нам влетит. — Ой, подумаешь, — Дадзай отмахнулся, — у тебя что, белой гуаши нет? Закрасим! — Ну, не знаю, как-то это всё страшно. — Ты что, боишься? — Я не боюсь, я просто опасаюсь, что кухня- — Ага, струсил! Боишься огня! Как девочка! — Не боюсь я огня! — Рюноскэ вскочил со стула и топнул ногой. — Ладно, пойдём, проверим! Но если что-то пойдёт не так, я сразу скажу, что это сделал ты. — Ой-ой, ябеда! — А что, это моя идея, что ли? — Ну и ладно! Пошли тогда, пока папа не вернулся, — Осаму схватил Рюноскэ за руку, будто только и ждал, когда тот сойдёт с насиженного места. — Будет классно! Акутагава ничего не ответил. В душе теплилась надежда, что всё будет хорошо, но мозг упрямо говорил, что до добра эта затея не доведёт… Однако была задета его честь — его назвали трусом. Это непоправимое оскорбление, а значит, нужно было доказать, что это не так. И Рюноскэ храбро вынул сковороду из духовки, где она обычно и стояла, чтобы не занимать в ящике для посуды над раковиной место, и поставил её на плиту, пока Осаму доставал из ящиков снизу подсолнечное масло. Вылили масла не жалея. Они ждали, сидя за столом, около десяти минут, а потом масло начало шипеть и даже стрельнуло в стену, и оба слетели со стульев и спрятались за дверью. Рюноскэ держал всё это время бутылку с водой наготове и нервно её сжимал, глядя, как грозно пузырится масло на сковороде. — Давай! — Осаму схватил младшего брата за плечи, и глаза его загорелись дьявольским огнём. — Лей! — А может, всё-таки- — Рюноскэ нервно сглотнул, втянув голову в плечи и озадаченно, с недоверием поглядев на открытую бутылку в своих руках. Осаму встряхнул его за плечи, как котёнка. — Ты что, струсил? — Ничего я не струсил! — Тогда лей! — А мы точно ничего не спалим? — Лей уже! Оно уже кипит! Быстро! И Акутагава не смог дальше сопротивляться. Резко сжав бутылку, он выплеснул струю воды прямо на плиту с раскалённой сковородой и шипящим маслом в ней. За громким скварчанием масла на сковороде мальчишки не услышали, как повернулся в замке входной двери ключ и как в коридор зашёл Мори. Прямо из прихожей мужчина увидел, как его дети, стоящие к нему спинами и выглядывающие из-за дверного косяка, исчезли в чёрном дыму синхронно с собственным визгом, и Огай не разуваясь, бросив рабочий чемодан на пол, метнулся вперёд, в дым. Он успел заметить, как кухня вспыхнула пламенем за секунду и также быстро погасла. Он уже отдёрнул мальчишек за шкирки назад, когда увидел, что на сковороду опускается смог, а потолок, стены, кухонные ящики стали чёрными, как уголь. На окнах дотлевали новенькие занавески, поблёскивая рыжими всполохами огня. Пожара, как ни странно, не было, хотя Мори ожидал уже чего угодно, даже дыры в стене от взрыва, но, как только глаза увидели, приняли и обработали кухню в копоти, руки сами непроизвольно разжались и выпустили воротники сыновей из пальцев. Огай стоял на пороге и не мог поверить своим глазам: ровно за секунду его кухня, его собственная кухня, ещё вчера пребывавшая во вполне себе здравии и хорошем ремонте, дотлевала так, будто в их дом попал снаряд бомбы. Сковорода ещё шипела, но этот шум был ничтожным по сравнению с тем, какие мысли и слова пролетали бегущей строкой у Мори в голове. Его глаза непривычно раскрылись в ужасе, а рот непроизвольно приоткрылся, словно нижняя челюсть стала непомерно тяжёлой и слегка отвисла. Осаму тихонько попятился назад. Рюноскэ сидел на полу, упав с отцовской хватки, но не потому что Мори его высоко поднял и бросил, а потому что от страха и неожиданности ноги ослабели. Вот только Дадзай не смог далеко уйти. — Это… что… такое? — медленно, с расстановками, произнёс Мори, и с каждым новом словом стальные нотки в голосе нарастали. Он всё ещё не поворачивался к детям, но Осаму уже вздрогнул, вскинув на отца голову. Он видел, как Мори нервно сглотнул, а затем схватился за голову: — Это, бл- — тут он осёкся, — что это, чёрт возьми, такое?! Осаму! Мори резко обернулся на старшего сына, уже почти скрывшегося в своей комнате, но, конечно, не успевшего. Тот вздрогнул снова и замер, выпрямившись и убрав руки за спину. — Почему сразу я? — заговорил он, скрывая дрожь в голосе и смотря в сторону. — Это не я. Оно само. — Осаму Мори-Дадзай! Твою мать! Это… как?! — Мори вновь обернулся на кухню, и голос его срывался, пусть он и старался держать себя в руках: — Как ты это можешь объяснить?! Рю! Рюноскэ всё ещё сидел на полу, но после отцовского окрика встряхнул головой и пришёл в себя, поглядев на отца снизу вверх. Мори быстро наклонился и поднял его под руками, поставив на ноги. — Рюноскэ Мори-Акутагава, как ты можешь это объяснить? — дрожащим голосом заговорил Огай, прикрывая рот рукой. — Что вы делали? Зачем? Рюноскэ не говорил. На лице его был шок, и он смотрел в пол. Понимая, что от младшего он ничего не добьётся, Мори бросил стремительный взгляд на Дадзая, но тот, заметив его, тут же скрылся за дверью комнаты. Понятно, что младшему в голову такое бы не взбрело и что подстрекатель в их квартире один. — А ну-ка быстро вернулся сюда! — гаркнул строгим голосом Мори и прошёл по коридору прямо в обуви, распахнув дверь в детскую. Дадзай стоял к нему спиной и уже был близко к лестнице на второй ярус постели, когда его застали врасплох. Видимо, хотел спрятаться. Если бы Мори умел дышать дымом, он бы это делал. — Шагом марш в угол! — Да блин… — Осаму разочарованно вздохнул и уронил руки, нахмурившись и надув щёки. — Почему сразу я? — Быстро. Без обсуждений, — Мори встал в коридоре параллельно распахнутой двери. — В мой кабинет. — Почему не здесь? — Потому что я так сказал. Резче. Дадзай, надув губы, уныло поплёлся в отцовский кабинет, пиная дверь и повернув к углу с окном, но Мори оказался в дверном проёме вовремя и скрестил руки на груди. — Нет, молодой человек. В этот угол, — и кивнул в самый дальний от окна. Там не было ничего — одни обои, а ещё на него был хороший обзор с кухни при открытой двери. Осаму, не поднимая на отца глаз, раздражённо выдохнул и развернулся, пройдя до указанного места и ткнувшись в угол лбом, свесив руки книзу. — Будешь стоять, пока я не разрешу выйти. Подумаешь над своим поведением. — Не буду. — Побурчи мне там, — Мори покачал головой и выглянул в коридор обратно. Младший сын по стеночке шёл в их с братом комнату, но замер под взглядом отца. — А ты куда собрался? Ты тоже в угол. Рюноскэ, в отличие от Осаму, был не очень разговорчив, потому бурчать в ответ не стал и только голову повесил. — Иди в большую комнату и стой там. — Но почему мы раздельно? — послышался голос Осаму, но Мори в ответ только рыкнул. — Без обсуждений! — Ну и ладно… — Рюноскэ Мори-Акутагава, мне долго тебя ждать? — Мори вновь метнул на младшего сына строгий взгляд, и Акутагаву как ветром сдуло. В послушании и исполнении наказания младшего Мори не сомневался, а вот за старшим нужно было следить… Но у Огая много времени. Заглянув в большую комнату и убедившись, что Рюноскэ ткнулся носом в угол и сцепил руки за спиной, нервно перебирая пальцами, он выдохнул и вновь осмотрел кухню. Она была чёрной… Просто чёрной. Чёрный потолок, чёрная стена у плиты, чёрные кухонные ящики, чёрным был даже холодильник. Зато окна были светлыми: весь удар на себя приняли занавески. Карниз был девственно пуст, остались одни петли. Мори прошёл до плиты и выключил наконец сковороду, которая тоже теперь была чёрной. Если хоть один из сыновей попадётся ему на глаза при побеге из Угла Осознания Своих Ошибок, он запряжёт их драить кухню вместе с ним. Занавески можно было и не покупать.