The Godfathers

Rule#4 — Fish in a Birdcage:

So carry me from these walls, Brother of mine, Show me the world outside! It has to be true, I'm counting on you To be my wings and my eyes!

— Па-ап… Зайду? Тут к тебе такой разговор есть… Мори ни не проморгался, ни даже очков для чтения не снял с лица, кивнув и негромко одобрительно хмыкнув, приглашая внутрь ладонью. Он сидел за своим столом против холодного весеннего солнца и ничего не говорил, прекрасно зная, что сыновья стучатся в дверь его кабинета чисто ради приличия и всегда заходят гораздо раньше какого-либо отцовского ответа или жеста. Да, Мори учил и старшего, и младшего, что сначала нужно стучаться, а потом заходить, но если младший по истечении времени хотя бы на работе соблюдал дозволенные рамки, то старший вламывался в любые двери всегда, по любому поводу и услышав абсолютно любой ответ. «Да, заходи», — входит, естественно. «Нет, подожди», — всё равно входит. «Нет, тут пожар и всё горит», — всё равно войдёт… Оно и к лучшему: поможет всё потушить. Огай не спрашивает, что 'Саму нужно. Огай даже не отвлекается от книги, которую читает, и только боковым зрением наблюдает, как в кабинет ещё до его жеста рукой входит человек. Человек высокий, плечистый, почти с него ростом, волос у него на голове как-то слишком много, да и ведёт себя, как у себя дома… Впрочем, этот кажущийся взрослым мужчиной человек — его семнадцатилетний сын: несуразный, вытянувшийся донельзя, худой, как доска, раздавшийся в плечах и груди и впавший внутрь в животе и ногах, патлатый, с кудрями, похожий на отца разве что лицом, да и то не всегда. Парень, убрав руки в карманы домашних шорт, из-под штанин до колен которых выглядывают его тонкие ноги, очерченные мышцами в голенях, разглядывает по привычке библиотеку за стеклянными дверцами, приоткрывает их за ручки, проводит пальцами по корешками с задумчивым видом… В общем, всем своим присутствием отвлекает от истинной причины посещения. — Мне уже страшно, когда ты начинаешь разговор с того, что нам нужен разговор, — говорит наконец Огай, глянув на парня поверх очков для чтения и явно желая вернуться к книге, но, пробежав глазами пару строк, очевидно, понимает, что прочитать ничего осмысленно больше не получится, поэтому, вздохнув, он хлопает закрытой книгой, заблаговременно заложив между страницами закладку. Ну, как, закладку… Обрывок какой-то бумажки. — И о чём ты хотел поговорить? Взрослый парень даже не реагирует, как будто пришёл поговорить о какой-то мелочи вроде «можно я к другу на ночёвку уйду» или «дай карманных на газировку». Он взял какую-то книгу с самой верхней полки, раскрыл на какой-то странице, читает. Он в темноте видит хорошо. Неудивительно, знаете ли, в его-то возрасте! Мори меж тем в упор не видит взрослого и высокого человека — он видит маленького мальчика, который шестнадцать лет назад заползал в этот кабинет, смотрел на книжные полки, как на что-то магическое и сокровенное, упирался маленькими ладошками и еле-еле вставал на кривые детские ножки, пытаясь достать до самой нижней полки, оставляя следы пальцев и ладоней на стекле, а потом отец по итогу подходил, упирался ладонями в колени и спрашивал: «Осаму, что ты хочешь достать?» Мальчишка в подгузниках смотрел на отца снизу вверх осознанным взглядом больших тёмных глаз, что-то невнятно произносил и указывал на какую-то конкретную книгу. Справедливости ради, ни одна из этих книг не была попорчена настолько страшно, что нужно было бы потом её выбрасывать; так, замятый уголок, пятно на странице, немножко рваной бумаги… Мори не выбросил ни одной книги из библиотеки, перетасканной с работы домой. Высокий и давно взрослый парень взял одну из тех книг, где больше всех были перемяты уголки страниц и перерваны корешки, потому и убраны повыше, полистал и только потом отреагировал на отцовский вопрос: — Тебя это… В школу вызывают. Мори даже лицом не поменялся. Дадзай тоже. Мори и без очков для чтения видит пятно на краю домашней футболки, в которую одет старший сын, как будто он капнул томатным соусом и не озаботился тем, чтобы снять и застирать или хотя бы замыть сразу со средством для мытья посуды на кухне. Не, Дадзай не такой. Вот младший догадался бы… Огай вздохнул, закатил глаза и протёр переносицу пальцами, прежде чем снял очки, стукнул ими об стол и спросил снова: — И по какой причине на этот раз? Мори следит за сыном весьма внимательно. На его столе стоит единственный источник света: настольная лампа, тёмно-зелёная, и направляет она свет исключительно на стол; немного освещения льётся на тёмную комнату, и тёмную не потому, что на улице тьма-тьмущая, а потому, что плотные шторы задёрнуты настолько, что три часа дня ощущаются поздней зимней ночью. Если их раздвинуть, их хозяин, наверное, превратится в пепел… Ну, или просто можно будет умереть от того количества пыли, что засела на окнах за этими шторами за столько времени. В свете настольной лампы поблёскивают чёрные волосы хозяина, убранные в низкий и довольно небрежный — домашний — хвост на затылке, тени пляшут на скулах и под глазами, а сами тёмные глаза едва отбрасывают отблеск. На нём старая-старая тёмно-зелёная рубашка в клетку, которая на сыновьях — и на одном, и на втором — будет смотреться как халат или короткая дутая куртка, чёрные свободные штаны и серые мохнатые тапки. По этому виду никогда не скажешь, кем является хозяин кабинета на самом деле, но на то хозяин и выходной, чтобы одеваться в то, что выпало из шкафа. Мори в целом, если сравнивать с Дадзаем, выглядит так, как будто недавно умер, но до сих пор остаётся в своём кресле. Акутагава может по виду с отцом посоревноваться. Дадзай перелистывает страницу книги, которую, по ощущениям, даже глазами не пробежал, а так, открыл её для отвлечения внимания и ищет картинки. — Я дохлую крысу нашёл у дверей подвала и закинул её в сумку однокласснице. — Что? Дадзай от книги не отвлёкся. Мори же невольно раскрыл глаза шире, пальцами протёр переносицу вновь и, шумно выдохнув, откинулся спиной на спинку кресла, похлопав себя по карманам. Искал телефон. Телефон лежал на столе перед ним. Обычно в кармане лежит… Мори, взяв смартфон в левую ладонь, разблокировал его указательным пальцем правой какой-то цифровой комбинацией, потому что вход по сканированию лица считал ересью, прищурился, вытянув руку с телефоном подальше, и только после этого глянул в экран. Сообщений не было. Мори прищурился, открыл мессенджер, но отсутствие сообщений не было ошибкой системы — их действительно просто не было. — Дох-ла-я кры-са, — проговорил Дадзай по слогам и вернул наконец книгу на место, взявшись рукой за края стеклянной дверцы, а второй жестикулируя в воздухе. — В сумке у одноклассницы. Мори шмыгнул носом, о чём-то подумал, отложил телефон экраном вниз на стол и отодвинулся на кресле почти к окну, вставая и шагая прямиком до кофейного аппарата у противоположной стены в тёмном углу. Если бы на нём не горели маленькие зелёные лампочки напротив разных видов кофе, то издалека этот аппарат можно было бы принять за высокий шкаф-пенал; экран благо что не горел, но это была уже заслуга парней, от чьих рук этот кофейный аппарат и оказался у отца в кабинете, потому что Мори убедительно попросил выключить светодиоды, а то «глаза выжигает». Младший залез внутрь в электронику и что-то там сделал — горели теперь только восемь зелёных лампочек. Вряд ли младший сильно разбирается в электронике, скорее всего, просто перекусил нужные провода. Аппарат вздрогнул, заурчал, наливая эспрессо в домашнюю кружку под краником, из-под которого эта кружка вообще никогда не уходит — даже на кухню. Хорошо, что она чёрная, ведь от отсутствия помывки она давно стала бы коричневой изнутри. Только после торжественной пиликающей мелодии, оповещающей о завершении кофеварения, Мори берёт кружку, уходит за стол, делает несколько глотков нестерпимой горечи и наконец говорит: — И с какой целью ты это сделал? — Я просто шутник. Мори, держа кружку одной рукой, второй взял телефон в руку. Он ждал, что сообщения наконец придут, что входящий звонок наконец проявится, но устройство молчало как партизан. Что-то в его голове не сходилось, и он невольно вскинул густые чёрные брови. — Подожди, я не понимаю. Ты нашёл труп мёртвого уличного животного, взял его в руки и подкинул в сумку однокласснику? — Однокласснице! И не руками взял, а платком. — Неважно. — Ну-у… — Дадзай устремил взгляд в потолок и вложил руку в руку. — В целом, именно так. — Зачем? — Пошутил. — Ты не умеешь шутить. Нет, вернее, умеешь, но по-своему, а эта шутка точно не в твоём стиле. — Пф-ф, всё-то ты знаешь… Ладно, ты меня раскусил, — парень заложил руки за голову в расслабленном жесте. — Это было на спор. Чтобы лицом в грязь не ударить, пришлось изощряться. — Ты же знаешь, что за девушками ухаживают не так? — Мори допил кофе и стукнул кружкой о стол, перебрав пальцами в воздухе и сцепив их в замок, упираясь локтями в стол и укладывая голову на пальцы подбородком. — Дёргать, извини меня, за косички в проявление внимания или обзываться — это детский сад. В твоём возрасте нужно цветы дарить, сладкое, всё такое. Почему ты просто меня не попросил? Дадзай от такого предположения широко распахнул глаза и замер, глядя на отца без единого движения. Мори смотрел на сына в упор, пока тот не покраснел и не выразил на лице самую возмущённую гримасу, какую только мог, однако ничего не сказал, только рот раскрывал, как рыба, пытаясь подобрать слова, точно описывающие его состояние. Огай же только закатил глаза и вздохнул, надевая очки для чтения снова на кончик носа и откидываясь спиной на спинку стула, протягивая руки по подлокотникам. — Ладно тебе, ладно, я просто понадеялся угадать… — Пап, не смешно! Ты же знаешь, что я не… Что я! — Дадзай от возмущения едва не задыхался, жестикулируя руками так активно, что гонял туда-сюда воздух, словно в кабинете работал вентилятор. — Да если бы я стал ухаживать, я бы такие подарки дарил! Такие комплименты! — Мори смотрел на сына снизу вверх, пока тот подошёл наконец к ореолу света от настольной лампы. — Да как ты вообще мог о таком подумать?! Ты что, полагаешь, что я стал бы такому человеку подкидывать мёртвую крысу?! Дадзай хлопнул руками в отцовский стол с краю и шумно выдохнул, как разъярённый бык. От возмущения его грудная клетка вздымалась и опадала, как спускающееся колесо, которое пытались надуть заново. Мори оставался спокойным в лице. — Смотри, не задохнись. Мне нужно попросить ингалятор у твоего брата? — спросил отец, усмехнувшись уголком губ, и Дадзай гневно поджал губы, отринувшись от стола и с размаху скрестив руки на груди. — Не смешно. Я тебе про одно, а ты в другое русло сворачиваешь. — Всё, я понял, не считай своего старика идиотом. Избавь меня слушать твою исповедь и дальше, — Мори махнул рукой в сторону, и Дадзай, хмурясь, замолчал. — Неси уведомление, подпишу, что в курсе, что сын у меня особо одарённый. Когда меня приглашают? — Э… — Дадзай неожиданно осёкся, и гнев с его лица сошёл так быстро, словно в него плеснули холодной водой. — Ну-у… Вообще, сегодня… Мори прищурился. Такая реакция для его старшего сына, стратега и будущего наследника должности, не устраивала и напрягала. Дадзай покатался с пятки на носок, заложив руки за спину. — Сегодня? — медленно произнёс Мори. — Да-а… Через час. Мори нахмурился. Дадзай, видя этот взгляд, присвистнул и сцепил руки на груди в замок. — Почему у тебя нет уведомления? — Э-э-э… мне просто не выдали? — Дадзай пожал плечами, и на них, острых, подскочила футболка. — Просто это случилось вечером в пятницу, вот я и заранее решил предупредить, что в понедельник тебе придёт письмо счастья. — Это определённо точно не письмо счастья… Опустим. Почему меня не предупредили? Это в моё время бумага была единственным весомым оповещением, как и табель, — Огай покачал на ладони телефон. — Но сейчас-то просто написать можно. Почему твой классный руководитель молчит? — Не знаю? — Дадзай нервно улыбнулся и развёл руки в стороны. — Я не помню ни одного случая, когда мне не сообщили бы о вашем омерзительном поведении. Даже то, что вы стул у учителя украли и в другой кабинет пригнали, узнал, — Дадзай на этом упоминании не то хихикнул, не то фыркнул. — Здоровые лбы, а придумывают какую-то ересь, ей-богу… — Ну, он нам говорил, чтобы после шести его не беспокоили в рабочие дни, а в выходные так вообще не трогали, иначе он с нами со всеми с ума сойдёт. Это ведь вечером случилось! — Это я помню, — Мори склонил голову к плечу, — но сейчас день субботы. Так ведь? — он вскинул рукав домашней рубашки и согнул руку, привычным жестом желая глянуть на наручные часы, но дома-то он их не носил, поэтому, встряхнув головой, опустил руку и перевёл взгляд на часы на стене. — Полчетвёртого так-то. — Ну, я не знаю, может, Ода-сан не работает сегодня! Да-да, у него выходной. Как-то он у учителей называется, он постоянно говорит… эм-м… — Дадзай, вспоминая, пощёлкал пальцами. — Медитативный день, кажется. Математический? Методный ли… — Методический. — Во! — парень щёлкнул пальцами и выкинул указательный вперёд. В его мимике ему нет равных, да только не к месту она сейчас. — 'Саму, — Мори прижал ладонь к колючей щеке и посмотрел на сына снизу вверх, — что-то ты темнишь. — Да клянусь, — парень хлопнул себя ладонями в грудь. — Чем? Кем? Матерью? — Ей самой, — Дадзай ухмыльнулся и подмигнул. — Как смешно… — Ты сам спросил. — Я всё больше забываю, с кем я разговариваю… — Мори вздохнул, придвинулся креслом ближе к столу и потянулся за кофейной кружкой, желая отпить из неё, но, поняв, что в ней пусто, протянул её за стол, покачав в руке: — Налей-ка мне ещё. Воспринимать то, что ты говоришь, без кофеина трудно. Дадзай фыркнул, но сопротивляться не стал, забрав отцовскую кружку из его рук и, преодолев комнату в три широких шага до автомата, сунул посудину под краник, быстро пощёлкав кнопками и упёршись спиной в угол, ожидая, пока аппарат, урча, проснётся и нальётся ещё одну порцию эспрессо. Акутагава в самую первую неделю пребывания этого подарка дома что-то пощёлкал внутри машины, и теперь он реагировал на кнопки без проглатывания монет и купюр или считывания карт; вернее, пощёлкал не он, а его способность, но управлялась она, естественно, хозяином. Мори ни слова не проронил, пока Дадзай не поднёс ему кофейную кружку, а тот наконец сделал два глотка и глубоко вдохнул. — Ты не находишь странным, что ты клянёшься самым дорогим в обычной жизни людей про то, что меня вызывают в школу по твою душу, — Мори отпил ещё, — и ты, соответственно, можешь получить от меня? — Я просто уже вырос, чтобы скрывать что-то от родно-ого отца, — Осаму потянулся руками вверх и согнул в колене одну из ног, покачав ею из стороны в сторону. — К тому же я предельно честный. Лучше ведь горькая правда, чем сладкая ложь, а? От услышанного у Мори кофе поперёк горла встал, и он едва протолкнул последний глоток, сухо закашлявшись и поставив кружку на стол. Дадзай зашёл за его стол, упёршись одной рукой в высокую спинку его кресла, а ладонью второй похлопав отца по спине. Тот откашлялся и отмахнулся от сыновьей руки, прижав кулак ко рту. — Ты, когда бьёшь, — глухо заговорил он, кашлянув в последний раз и сделав глубокий вдох, — силу рассчитывай, пока не сломал мне что-нибудь. У тебя рука тяжёлая, сколько раз говорил? — Ну извини, — Осаму фыркнул и вышел из-за отцовского стола, пройдясь до дивана и рухнув в его угол на подушки. — Я тебя услышал, — сказал Мори, прочистив горло и снова взявшись за книгу, поправив очки на носу. — Но я никуда сегодня идти не планировал. Как пригласят — так сразу. А пока ты под домашним арестом, я не знаю, что тебе ещё сказать. Ты ведь этого добивался? — Э?! — Дадзай часто задышал и вскинул ноги, ударив ими в пол. Фраза про домашний арест его вообще не впечатлила, как будто мимо прошла. — Но я же сказал тебе, что тебя вызывают и ждут! Сегодня! Уже через сорок минут! — Приглашения было? Не было. Значит, не так сильно ждут, — Мори неспешно упёрся спиной в спинку кресла и закинул ногу на ногу, направив свет настольной лампы на книгу и вернувшись к чтению там, где оставил закладку. — В понедельник — посмотрим… — Да они тебя в понедельник растерзают! — Дадзай всплеснул руками и упёрся ими в край дивана. — Там математик рвал и метал! — И почему именно он? — Ну… Я на его уроке крысу подбросил. — Слушай, — Мори вздохнул, — то вы у него стул крадёте, то теперь это… Вы бы перед экзаменами не портили с учителями отношения. — Не уходи от темы! — 'Саму, я более чем уверен, что ваши учителя с таким потоком учащихся за день забывают об этих инцидентах уже через день. Это просто крыса, а не кто-то кого-то убил. Тем более не на стол же математику вашему ты её подбросил… — И что? Как убью — позвать? — Сразу видно, что мой сын. Быстро соображаешь. Дадзай крепко сжал кулаки, понимая, что ему больше практически нечего противопоставить. Отец сопротивлялся так настойчиво, что у Осаму стремителньо заканчивались все козыри. — Они тебя часа два мурыжить будут тем, какой я раздолбай и что трачу весь свой талант не туда. — Ага. «Способный, но ленивый», — Мори перелистнул страницу. — Проходили. — И что могу, но не хочу. — За полгода до экзаменов уже поздно мочь, а не хотеть. Сейчас мой сын делает всё, что в его силах, чтобы поступить и продолжить обучение в высшем учебном заведении. — Ха? — парень осёкся и немного съехал с темы сам. — Я собираюсь поступать? Воу-воу-воу, нет, не так, — он встряхнул руками, отвлёкшись, — мне можно это сделать? У меня есть на это время и возможности? — Если ты захочешь, я тебя силой не заставлю этого не делать, — Мори повременил с ответом, дочитывая до конца абзаца. — Ого… Ладно, запомню. Так, не заговаривай мне зубы! — Даже не пытаюсь. — Тебе срочно нужно уйти в школу! — Дадзай в последней попытке слетел с дивана на колени, подполз на них к его столу, взявшись руками за край, и теперь его просящее лицо стало видно в свете жёлтой лампы, а руки он вытянул по всему отцовскому столу. — Иначе меня в понедельник там раскатают! Огай посмотрел на сына исподлобья, отвлёкшись наконец от книги. Дадзай, сцепив руки в замок, смотрел в его глаза так, словно от его — отца — ответа зависела вся его жизнь. Мори смерил Дадзая взглядом, отодвинулся на кресле на колёсиках от стола и повернулся боком, как ни в чём не бывало вернувшись к чтению. — Не я тебя просил подкидывать мёртвое животное несчастной девочке, так что сам виноват. Пусть тебя, как ты говоришь, раскатают, — меланхолично ответил он, перелистывая страницы, — а потом я приду. Отскребу от стены, пойдём домой. — Но пап! — Ничего не знаю. — Отец! — Мне страшно, когда ты начинаешь меня так называть, чадо моё. — Уф… ладно, звучит так себе, — Осаму фыркнул и встал с колен, вновь уйдя головой и плечами куда-то в темноту комнаты. — Ну и пускай меня раскатают в понедельник. Скажу, что меня не любят в семье. — Да хоть что ты сирота. Хоть вызывать меня перестанут. — А поверят? — Не попробуешь — не узнаешь. — Грх… Я тебя предупредил, — Дадзай, уходя из комнаты, погрозил отцу пальцем, пока тот глядел на него поверх очков. — Если ты найдёшь меня в понедельник вкатанным в пол школы у кабинета директора — ты сам виноват! — Мхм, — Мори кивнул и даже губ не разомкнул, соглашаясь. Дадзай громко фыркнул и хлопнул дверью, оставляя наконец Мори в одиночестве. — Я тебе похлопаю сейчас, — негромко бросил он и услышал ворчание в ответ. Мори допил кофе, вздохнул, щёлкнул пальцами, призывая девичий силуэт, приоткрывший окно на проветривание вместо него, закинул ноги, вынув их из тапок, на край стола, и продолжил читать, вникая в написанное. В тишине и наедине с самим собой он наконец-то вновь стал понимать, о чём вообще читает. С этими детьми никакого расслабления… …Дадзай раздражённо ходил из стороны в сторону, мельтеша перед экраном телевизора в большой комнате, и совсем немного мешал Акутагаве — тот сидел, подобрав колени к груди, держал пульт на связке Расёмона над головой, как на дополнительной летающей полке, и прятал руки в рукавах домашней кофты. Приходилось наклонять голову то влево, то вправо, чтобы увидеть наконец, что там в фильме происходит, кто к кому пошёл и кто что кому сказал, потому что старший, как маятник, ходил туда-сюда, ворчал себе под нос и мешал. Рюноскэ нужно сосредоточиться, чтобы не терять нить событий, а старший, мягко говоря, сосредоточению не способствовал. Продолжалось это ровно до того момента, пока Осаму не получил подушкой в лицо и не остановился, поймав эту подушку на руки. — Слушай, я никогда эпилептиком не был, но с тобой стану. Успокойся, а? — прохрипел Рюноскэ, хмуря куцые брови. — Я же говорил, что не сработает. Отец не настолько дурак, чтобы в школу по твою душу бежать. — Но попробовать-то стоило! — Осаму всплеснул руками, продолжая наворачивать круги по ковру. — Я вроде убедительно всё сделал, а он — не пойду, и всё тут, хоть в лоб ты ему тресни. — Тихо ты, а то услышит, и в лоб получишь ты. Дадзай фыркнул, но к совету прислушался. Мелкий был прав: отец церемониться не станет и про домашний арест уже точно не пошутит. — На что ты вообще рассчитывал? — судя по тону, Рюноскэ задаёт риторический вопрос, продолжая пытаться усмотреть экран телевизора мимо мельтешащего перед экраном долговязого тела. — На то, что он расчувствуется от моей честности и пойдёт узнавать, какой я нехороший. А я выиграю желанных пару часов, — Дадзай остановился и, улыбаясь чему-то в окно, растёр руки. — И для чего они тебе? Осаму остановился, неопределённо и с загадочной улыбкой глядя на Рюноскэ, но Рюноскэ проводил его взглядом только тогда, когда тот резво зашагал из зала куда-то то ли в кухню, то ли в их комнату, то ли вообще в коридор и начал чем-то шуршать в своём рюкзаке, брошенном в прихожей. Рюноскэ только выдохнул, пустив Расёмон вдоль дивана и по полу, чтобы дотянуться до ручки двери и захлопнуть её, но не успела чёрная лента подняться с ковра, как Дадзай зашёл вновь и с размаху наступил на способность, и Рюноскэ как током ударило — он весь покрылся чёрными иглами, словно коту наступили на хвост. Дадзай, однако, не заметил своей оплошности, прошёлся по кругу до кресла рядом с диваном, рухнул в него и сложил одну из рук на подлокотник, во все глаза глядя на Акутагаву. Акутагава, приглаживая иглы способности по домашней кофте, злобно повернулся на брата и хотел было уже огрызнуться в ответ, но эта широченная улыбка и блестящие глаза согнали всё желание ударить. Рюноскэ осмотрел братца с головы до ног и подозрительно прищурился. Где-то Дадзай уже видел этот сомневающийся прищур. Примерно минут десять назад в соседней комнате. — Так, я знаю этот взгляд, — заговорил Рюноскэ на опережение, отталкиваясь от спинки дивана и отодвигаясь дальше. — Нет, нет и ещё раз нет, что бы ты ни попросил. — Я ещё ничего не сказал! — Я заранее. — Ну пожалуйста! — Нет! — Да ты даже не знаешь, с чем я к тебе пришёл! — Дадзай, хлопая глазами, выудил из-за спины шоколадную плитку. — Я просто хотел подарить моему дорогому брату то, что он любит. — Что? — Рюноскэ от удивления глаза распахнул, но удивил его больше не поступок брата, а то, что держал он в руках. А в руках у Дадзая было оружие массового поражения всех младших братьев по имени Акутагава Рюноскэ: плитка дорогущего немецкого шоколада с кусочками инжира и ромом. От него обычно все плевались, но у Акутагавы как случилась первая любовь от первого кусочка, так и не закончилась. Проблема оставалась даже не в цене, потому что карманные пополнялись у парней раз в неделю, а в том, что её было почти не достать. Нигде! И теперь эта прелесть в руках у такого-то маргинала?! — Т-ты откуда её достал? — прохрипел Рюноскэ. — Секреты производства, — Дадзай подмигнул и покачал шоколадом из стороны в сторону, наблюдая, как Акутагава следит за плиткой в блестящей обёртке одними глазами, не поворачивая головы, как змея, вычислившая добычу. — Я не видел её в ближайших магазинах уже месяца полтора! — Я знаю, что их не найдёшь. И я видел, как ты грустишь за чаем вечерами, потому что на столе всего лишь невкусный зефир и сухари с изюмом. Поэтому я, жертвуя своим временем и деньгами, ради любимого брата постарался и отыскал её в другом районе. — Ради любимо- Что тебе нужно? — Всего одно одолжение — и она твоя, — мелодично пропел Дадзай, подобрав одну из ног на кресло и улёгшись на высокий и мягкий подлокотник кресла животом. — Давай. Тебе ничего не стоит, а мне будет приятно. Акутагава нервно сглотнул, а затем зажмурился и встряхнул головой, отодвинувшись ещё дальше. Он сопротивлялся изо всех сил. — Убери, — прошипел он, чувствуя, как давится слюной. — Всего одно одолже-ение, Рю! Дадзай обворожительно улыбался. Эта улыбка преследовала Рюноскэ всю его жизнь, потому что старший никогда не улыбался таким образом просто так. Это улыбка-гипнотизёр, потому что за неё ему все и всё прощают. Казалось, если он так улыбнётся в автобусе, место ему уступят даже старики и маленькие дети! Но Акутагава, конечно, сопротивлялся не этой улыбке. Он сопротивлялся тому, что обычно идёт после такого невинного выражения лица. — Знаю я твои одолжения, — прошипел Рюноскэ, закрывая рукой рот. — Ты мне шоколад, а я тебе магазин должен ограбить? Перебьёшься. — Пф-ф, какого низкого ты обо мне мнения! — Осаму медленно переполз грудью на диван, подложив руку под подбородок. — Ну же, братец. Смотри, она свеженькая, даже не подтаявшая, — и Осаму, приподнявшись на руке, аккуратно раскрыл верхушку, загибая края обёртки. — Ай, а пахнет как! Инжиром твоим. Прямо как будто вчера сделали и свежего инжирчику запихали специально для тебя. Рюноскэ не станет врать: у него перед глазами прекрасный вечер с чаем в одной руке и шоколадом в другой, напротив него — телевизор, книга или телефон. От этого чудесного вечера его отделял всего лишь брат с его тёмными мыслишками. — Открывай рот, мелкий, паровоз едет, — Дадзай переполз на диван коленями и встал на четвереньки. Акутагава прищурился, сдвинув брови, и его домашняя кофта встала дыбом. Глаза у Акутагавы большие, серые, того и гляди расползутся чернотой по всему белку, как у кошки, увидевшей добычу и расширившей зрачок до бездонного колодца. Способности против брата неприменимы, зато против всех братьев и сестёр на свете применим запретный ход: упасть на спину и начать отбиваться ногами. Дадзай недовольно крякнул, когда младший резко вытянул ноги вперёд и упёрся пятками ему прямо в грудь, принудив встать на коленях и отодвинуться. — Да я же сильнее, — Дадзай цыкнул и одной рукой схватил Акутагаву за лодыжку. — Открывай рот, сукин сын, я ж не отстану. Акутагава… знает, что Дадзай не отстанет. Знает, поэтому сопротивляется изо всех сил, размахивая ногами, словно едет на велосипеде. 'Саму рычит, хватает его за одну из ног, но неизбежно получает другой, перехватывает вторую — получает первой. В конце концов Дадзай, схватив брата за ногу снова, просто перекатился с дивана на пол и утянул Акутагаву за собой. Тот раскрыл рот, явно желая выругаться, и лежащий на спине Дадзай сумел таки запихать шоколад в эти маленькие вампирские зубы. Эффект был потрясающий: челюсти младшего захлопнулись, как капкан, едва не оттяпав старшему палец, глаза устремились в стену, словно там открылся портал в лучшее будущее, а сам он, фыркнув и ни звука не произнеся, поднялся на колени, пересел на диван и вцепился в обёртку руками. Дадзай, улыбаясь и тяжело дыша, сел рядом и похлопал младшего по плечу. Акутагава поморщился, но, вздохнув, проглотил первый кусок и заговорил: — Сволочь. — Рад стараться. Ну так что? — Просто интересно, ради чего столько стараний. Домашку сделать письменно, а тебе влом? Информацию по проекту поискать? Что-то дать? Что тебе нужно? — Ну-у-у… — Дадзай, отведя взгляд в потолок и ткнув пальцем в палец, снова улыбнулся. — Мне нужно, чтобы ты свалил из дома на пару часиков. — А?! — Акутагава как жевал, так чуть и не подавился, а потом, посмотрев на Дадзая, в возмущении махнул на окно. — Да ты погоду видел? Ветер такой! Хозяин собаку на улицу не выгонит! — Как связаны ты и собака? — Осаму тут же получил тычок в бок. — Ай, можно было и не так резко. Ну пожалуйста! — он замечает, как младший перестаёт жевать и озадаченно смотрит на шоколад, как будто раздумывая, не пересилить ли себя и не отдать ли сладость обратно. — Слушай, я понимаю, что ты обмороженный по жизни и всё такое, — Дадзай, обернувшись на дверной проём, заговорил быстро и негромко: — Но не у меня парень — огромный меховой зверь. Ты с ним хоть в тундру в сорокаградусный мороз можешь отчалить и не замёрзнуть. Позови 'Суши с собой, думаешь, он откажет? Рюноскэ остановился и посмотрел не просто на Дадзая, а сквозь его душу. Дадзай поглядел по сторонам, улыбнулся и вложил руку в руку у своей щеки, стараясь выглядеть так, как будто ему можно доверять. Однако, предчувствуя, что сейчас надкушенный шоколад полетит в его лицо, он медленно опустил одну из рук и вынул из кармана свой козырь — вторую шоколадную плитку. Взгляд Акутагавы тут же переместился на его прелесть, а Расёмон тут же выхватил её из братских рук. — Добро, — буркнул он. — Но я запомнил. Будешь должен и мне, и Атсуши. — О, без проблем, без проблем, братишка! — Дадзай подскочил на ноги и растёр ладони. — И тебе, и ему, и всем-всем-всем. Всё, собирайся и сваливай. Акутагава только плечами пожал, жуя шоколад и доставая телефон из кармана. Писать не станет — сразу позвонит. Атсуши классически долго не берёт, зато потом в трубке слышно спешное: «Да-да-да, я здесь, да, алло, Рю, а?» Дадзай был прав и в том, что оборотень не откажет. Чтобы оборотень — и сказал «нет»? Да не может быть такого! Тем более тут Акутагава. Если Накаджима когда-нибудь и откажет ему, то, наверное, только в том случае, если Рюноскэ попросит откусить ему голову. Акутагаве нужно тепло одеться. Он и одевается, но голова его занята другим. Зачем Дадзаю сплавлять его куда-то из дома, а следом ещё и отца? Логика подсказывает: чтобы что-то сделать, пока никто не видит. Что? Нет, старший больше не будет чудить с попыткой отправиться на тот свет. Точно нет. Отметаем. Что-то сделать? Может, что-нибудь приготовить?.. Нет, точно нет, Дадзай и готовка — вещи несовместимые. Пригласить кого-то? От возможной догадки пронзает голову, и Акутагава как натянул уличные брюки до колен, так и остался, а потом, подтягивая их по дороге, придерживая Расёмоном на манер ремня, подлетает к раскрытой двери большой комнаты, где Дадзай и остался. Если Дадзай задумал приглашать Фёдора, Акутагава костьми ляжет прямо здесь, но никуда не уйдёт! Он же не рехнулся настолько? Но Рюноскэ замер на пороге, благо что не успел нашуметь. В зале холодно и свежо — это потому что окно открыто нараспашку. Дадзай стоит к окну вплотную, упёршись в подоконник руками, и его тёмные вихры развеваются от дуновений ветра у лица. Там, на подоконнике на фоне серого неба за окном, виден ореол алого свечения, очерчивающий человеческую фигуру, вставшую на подоконник одной ногой, а второй вися в воздухе. Фигура держит руки в карманах, одним плавным движением садясь на корточки и оказываясь лицом почти что рядом с лицом Дадзая. Ярко-рыжие пряди, льющиеся свечным пламенем по плечам, узнать можно издалека, как и кожанку, усеянную каплями редкого дождя, рваные на коленях чёрные джинсы и тяжёлые ботинки, которыми в тундре грязь месить можно и не запнуться. Из-под кожанки ветер треплет край красной не то майки, не то футболки. Дадзай поджал одну из ног, улыбаясь и глядя в голубые глаза напротив. Сам гравитационный принц спустился будто бы с неба к своему голубку, томящемуся в неволе голубятни. Тьфу! Рюноскэ поморщился от такой мысли. Откуда в нём такая литературная сентиментальность? — Подожди, птичка моя, ещё немножко! — щебечет Дадзай, перемявшись с ноги на ногу, потому что холод ползёт по полу и ступни становятся ледяными. — Я ща задубею, 'Саму, — отвечают ему. — У-у-у, малыш, ну пять минут! Я бы обнял, да ты упадёшь, — Дадзай, вздохнув, протягивает к Тюе руку и тянется пальцем к его носу, останавливая подушечку в миллиметре от конопатого лица. — Ты подожди, я тебе сейчас горяченького принесу, а то мои не расторопятся, ты же знаешь. — Да знаю… Ладно, всё равно моя затея была. Подожду. Побегаю тут по крыше немного, согреюсь. — Извини-и! Я только Рю спровадил, а отца не могу. Уже что только ни придумывал. Угх, представляешь, — Осаму развернулся к окну спиной и упёрся в подоконник локтями, жестикулируя в воздухе одной рукой, и Рюноскэ быстрее отшагнул в коридор назад, чтобы его не увидели, — я такую дичь придумал правдоподобную! Что якобы подбросил дохлую крысу кому-то из одноклассников и его теперь вызывают в школу… Так он не поверил! Я ему и так, и эдак… Ну вот скажи, — Дадзай упёрся ладонями в свою грудь, и, не будь он ослеплён своим рассказом, с его внимательностью он давно бы заметил сверкающий из-за угла серый глаз брата. — Разве я не похож на человека, который бы выкинул какой-нибудь такой фокус? Отец меня как будто третий день знает! Дадзай был так увлечён рассказом, что не заметил, как Накахара давным-давно мягко оттолкнулся от подоконника и плавно отлетел куда-то наверх, к этажам выше и крышам, а к моменту эмоциональной концовки вернулся с небольшим букетом каких-то красных цветов. Полупрозрачная блестящая обёртка была вся в каплях дождя. Когда Дадзай повернулся, он даже осёкся, когда красные бутоны оказались в миллиметре от лица. — Ой? Когда успел? — Осаму подставил руки, и Тюя разжал хватку, выронив букет ему в ладони. Дадзай в своём эмоциональном возбуждении сейчас легко может аннулировать любую антигравитацию, и гость минимум наследит грязными ботинками по чистому подоконнику, максимум — сорвётся в полёт. — Хе, — Тюя впервые улыбнулся и утёр рукой в перчатке веснушчатый нос. — Я давно из дома ушёл. — А что так? — Да ну, — Накахара наморщил нос. — Там Поль пришёл, пока отец дома. Погода такая мерзкая, а ты в места никакие не хочешь. Вот твоя квартира и осталась. Эх, — парень устремил взгляд в небо, — надо было на кафе уговаривать. Что я тебя послушал, ты ж затейник ещё тот… — Так, а разве у Поля нет свободной норы? — Да кто мне от неё ключи даст? — Тюя закатил глаза, взявшись руками за верх окна и немного провиснув внутрь квартиры над Дадзаем. — Сказал, что я ему всё разнесу. А меня стошнит, если я с ними там дома останусь. — А… Ой, — Дадзай поморщился в ответ, — понимаю. Ладно-ладно, всё, иди гуляй! — он провёл носом над цветами, заозирался по сторонам и спрятал букет между креслом и стеной за кистями тяжёлых штор. — Сейчас, проверю, ушёл ли мелкий, потом отца выгоню. Пять минут! Ставлю чайник. — А ты уверен, что выгонишь его? Или мне в шкафу у тебя весь вечер прятаться, пока ты мне еду таскаешь? — Слышишь, мелочь! — Дадзай погрозил пальцем. — Я тебе обещал день вдвоём? Обещал. Значит сделаю, чего бы мне это не стоило. — Ну-ну, что-то у тебя все мелкие, ага. Всё, верю, — Накахара показал раскрытые ладони. — Через пять минут не пустишь — сам будешь меня размораживать. Осаму хихикнул. Тюя убрал одну руку в карман, а ладонью второй поцеловал, сжал в кулак и сделал вид, что щелчком бросил что-то Дадзаю по воздуху. Рюноскэ поморщился и скрылся в коридоре. Вот и ответ… Даже жаль, что разгадка такая простая и тупая. Он стоял у стены, задумавшись, слушая, как хлопает окно и как Осаму выходит наконец из зала, видит младшего и вздрагивает. — Э-эй, я думал, ты уже свалил! — нахмурился он. Судя по его лицу, он ждёт ответа Рюноскэ. Подслушивал? Знает? Но Рюноскэ с задумчивым взглядом продолжает смотреть в пол. — Сейчас уйду. — Давай быстрей, а то шоколад растает. Мне ещё отца спровадить нужно, — Дадзай, поёжившись и растерев свои руки, шагает мимо и готовится постучаться в запертую дверь кабинета, как вдруг ручку обволакивают чёрные ленты. — Хм? — Чайник ставь, — буркнул Акутагава, отталкивая старшего от двери в отцовскую обитель, и заходит внутрь без стука, закрывшись прямо у Дадзая перед носом. — Па, мне поговорить с тобой надо. Это было последним, что услышал Дадзай через дверь. Младший с отцом всегда разговаривали так тихо, что ни черта невозможно было разобрать даже в тихой квартире. Чёртовы тихушники! Но ещё больше Дадзай не ожидал, стоя на кухне, что кабинет родителя распахнётся, а из него прямо в коридор, застёгивая по пути выходную голубую рубашку у ворота и ворча, широким шагом выходит недовольный отец. Следом за ним проследовал преспокойный младший брат, прикрывая ладонью рот. Осаму с раскрытыми от удивления глазами вышел в коридор под шум закипающего чайника, глядя, как отец собирается. Судя по всему, рубашку он выбрал по типу «мятая, но не настолько мятая, чтобы считаться совсем мятой». — Что за дети мне достались, не пойму, — ворчал отец, скидывая в прихожей тапки с ног и надевая ботинки, — за какие такие грехи? Ладно, 'Саму, я смирился… Но Рю? — уничтожительный взгляд брошен на младшего, но младший непоколебим, а вот Дадзая дрожь пробрала по спине. Отец фыркнул, вдевая руки в рукава пальто. — Один крыс подкидывает, другой ещё лучше… Вы у меня оба под домашним арестом до следующего полугодия просидите! Чтобы точно больше никаких шуточек не выбрасывали, — повысил Огай голос, рыкнув так, что оба парня уставились на него. — Не дают в единственный выходной посидеть в тишине. Нет, папаша, иди, разбирайся с нашими проблемами! Детский сад какой-то, а не взрослые парни, — он поискал в кармане ключи от машины. — Лучше бы таланты свои в другое русло направляли… Вечером вас ждёт серьёзный разговор обоих, молодые люди. Отец ворчал, распуская хвост волос и бросая резинку на полку, шумя ключом от квартиры в замочной скважине. Родитель, кажется, даже телефон свой оставил, но ему никто об этом не напомнил. Дадзай тихо прошептал Акутагаве на ухо: — Ты что ему сказал? — Сказал, что тебе проспорил и принёс на биологию живого голубя. Он потом ещё летал по всему кабинету и сорвал урок, — Акутагава покачал головой, убирая телефон в карман и сам проходя в прихожую. — Не только же Куникиде-сану страдать за наши выдуманные грехи?

***

— Напомни, что они тебе сказали? — Не вынуждай меня повторять. — Я никому не расскажу. Камеры отключены. — Господь, — Мори вздохнул и накрыл ладонью лицо, — да это бред какой-то… — Рассказывай. Я просто хочу услышать ещё раз, ради чего в свой единственный выходной ты вломился ко мне с дикими глазами, а потом выясняется, что тебе наврали с три короба, а ты и поверил. — Грх… — Мори оттянул нижние веки, проводя пальцами по теням под глазами. — Не верится, что я это сделал… Один мёртвую крысу кому-то подкинул, а второй голубя живого притащил. Раздался смешок. Мори больше поджал губы и выпил стакан с остывшим кофе залпом, с хрустом сминая пластиковый стаканчик в руке. — И ты поверил… Это даже забавно. Нет, в поступок Дадзая я могу ещё поверить. Особенно после того, как все ваши спелись с теми тремя и таскали стулья по коридорам. Но Акутагава-кун… Тебе нужно брать больше выходных. Ты уже не настолько молод, чтобы тянуть всё на себе, как в то время. — Ну да, ну да, конечно, — Огай откинулся на спинку кожаного дивана и, уронив руки, взглянул в потолок. — У меня, в отличие от некоторых, не было тогда возможности просто взять и уйти от своей должности. Что там — должность… От всего. И всех. — Я чувствую укор в мою сторону. — Я прямо говорю об этом. Элис, — Мори протянул руку куда-то в сторону, — налей ещё. Если не наблюдать происходящее с самого начала, то всё выглядело так, словно секретарь зашёл в кабинет директора. Молодая девушка со светлыми, почти золотыми, волосами до самых бёдер, в строгом костюме алого цвета, с ярко-голубыми глазами, больше напоминала старшеклассницу, нежели кого-то, кто по возрасту подходил к присутствующим здесь. Применим ли вообще к вызванной способности термин «возраст»? Для незнающих — конечно. Она ведь и выглядит, как человек, и действует, как человек, и говорит, как настоящий и живой человек. Её каблуки стучат по полу, проходят от двери мимо длинного стола к столу директора, в угол кабинета, где рядом с высоким зелёным цветком в горшке на полу стоит кулер. Она могла бы, на самом деле, не производить ни звука, просто пролетев по воздуху, как призрак, а могла бы выглядеть, как ученица начальной школы, но Мори не был в настроении. Она держит пластиковый стаканчик, полный кипятка, своей небольшой и изящной женской рукой, не чувствуя ожогов, и подходит к столу директора, уверенным движением раскрывая один из ящиков и доставая оттуда банку растворимого кофе. — Ты мог бы меня попросить, — говорит хозяин кабинета. — Хм? — Мори не поднимает головы. — А я думал, ты уже лет двадцать не подчиняешься моим приказам, Волче. — Фукудзава-доно. — Юкичи, — Мори щёлкнул средним о большой пальцами и ткнул указательным в сторону школьного директора. — Я настаиваю. — Юки, — Мори вскинул обе руки и оттолкнулся ладонью от ладони. — Чумной доктор. — Туше. — То-то. Взгляд светлых глаз провожает способность старого друга. Высокая и взрослая девушка в костюме совсем не похожа на ту маленькую девочку, которая, подобно младшей сестре, когда-то давно обоим проходу не давала и совсем не подчинялась ни единому хозяйскому слову. Как же Мори намучился, пытаясь её обуздать и понять её природу! Очевидно, спустя столько лет научился. — Ты бы осторожнее был с кофеином, — Юкичи, снявший пиджак, одну руку держит вдоль подлокотника кресла, локтем другой упирается во второй подлокотник, кулаком подпирая подбородок. — Не учи учёного, — Мори поморщился и протянул руку, но Элис, вставшая рядом со стаканчиком крутого кофе, даже не двинулась. Одна из её рук была за спиной, а вторую она, по идее, должна была протянуть хозяину навстречу, но ничего из этого она не сделала. Огай нахмурился и поднял голову, а потом о чём-то как будто вспомнил и выпрямился, сев нормально. — Боже, ладно, ладно. Ещё и ты мне мозги будешь ковырять ложкой. Элис улыбнулась. Она отдала стаканчик кофе только тогда, когда убедилась, что Мори сидит не в той позе, в которой шанс захлебнуться равен ста процентам. Он отпивает, обжигается, морщится и отпивает снова. — И ты ещё требуешь идеального послушания от своих парней… Ну-ну. — Я смеюсь тахикардии в лицо, — буркнул Мори и отставил стаканчик на стол. — И какой это по счёту кофе за день? Мори молчит. Юкичи качает головой, задвигает ящик стола с банкой кофе внутри и закрывает его на замок, а потом встаёт и отходит к окну, глядя на серый школьный двор. Огая всегда было трудно убить, в каком бы то ни было смысле сказано, и будет забавно, если в конце его добьёт не правительство, а кофе. — Как дела у остальных? — Живые, что нам будет, — Мори пожал плечами. — У французов так вообще всё прекрасно. — А дракон? — Тому-то тем более ничего не сделается. Бронепоезд. — Да, согласен, глупый вопрос… До сих пор удивляюсь, как они так, французы, снова. Накахара-кун поспособствовал? — Он самый. Провернули как-то в обход нас. Взрослые, мать их. — Как же им всем подходит это ругательство. Вроде и не оскорбил никого даже. — О нет, нет, хватит шуток про мёртвых родителей. — Что? — Юкичи удивлённо усмехнулся. — А что, уже были за этот день? От кого? — Старший. — А ты разве им уже?.. — Нет, конечно! — Мори нахмурился и снова накрыл глаза рукой, на этот раз не убирая ладони с лица. — Но этот мозговитый шельмец наверняка догадывается. Не знаю насчёт младшего, там всё-таки как-то схожести больше. — Пф, — Юкичи усмехнулся, улыбнувшись уголком губ. — От Дадзая это вполне ожидаемо, что ты ещё хотел. Главное, чтобы… кхм, без подробностей. — Я вообще удивлён, — Мори вскинул руки, как будто его собеседник завис перед ним на потолке, — что им наша французская певичка ничего до сих пор не рассказала. Думал, от него первее узнают — нам будет легче. Но нет. — Всё равно всю жизнь скрывать не сможешь. Я вообще опасаюсь, как бы они лишнего от святой троицы не узнали. Огай, услышав про троицу, поморщился, издал неопределённый раздражённый рык и замолчал. Юкичи ещё немного постоял у окна, развернулся и подошёл к дивану для посетителей, сев рядом в другой угол, сложив руки на расставленные колени. Его седые волосы отросли ещё больше, как будто ему некогда было стричься. Мори, в целом, не пристало его осуждать. Он ещё помнит, как когда-то у Волче были длинные волосы, забранные лентой. Они напоминали волчий хвост позади. — Почему ты мне не позвонил? — спустя некоторое время молчания задаёт вопрос Фукудзава-доно. — Я бы хоть подготовился немного. — Не знаю. Я не планировал просто. Но эти два молодца как-то всё внезапно на меня вывалили, что захотел сразу лично разобраться, если действительно что-то вытворили. — Уж будь добр уточнить у меня в следующий раз, чтобы лишний раз не мотаться сюда. — Хуже не будет. Как у них тут дела вообще? Юкичи долго не отвечает. Молчание сначала просто похоже на то, что директор, как и отец, устал. У него нет методического дня в субботу, как у многих учителей, он не может себе позволить расслабиться, не являясь директором обыкновенной школы. Расслабиться, впрочем, у него не получалось в последний год, и это всё потому, что к тщательно охраняемым детям, скрытым обыкновенных школой, пришло то, от чего их, собственно, и охраняли… — Троица не ходит в школу. Мори, отпивая кофе, почувствовал, как глоток снова встаёт поперёк горла, но на этот раз кашлять не нужно. Горячий напиток льдом прокатывается по глотке. — Сколько? — Несколько дней уж точно. — По какой причине? — Их… гм, «отец», — Юкичи прижал пальцы к подбородку в задумчивом жесте, — отписался, что якобы болеют. Не верю. — Он прямо тебе сообщил? Не классному руководителю? — Я не стал Оду подставлять в этом плане, ему уж точно эти подарки судьбы не были нужны. Дал ему свой номер, придумали тогда на ходу какую-то техническую ошибку. Пусть лучше мне пишет. Всё ещё думаю, что хорошо, что так поступили. Я видел-то его всего раз в том году. — Интересно. А до экзаменов остаётся сколько? — Несколько месяцев. Ты так уверен, что эти экзамены состоятся? В кабинете повисло ощутимое и тяжёлое молчание. — Думаешь, нам пора? — Нет, не думаю. Парням нужно доучиться, там уж я в отставку и вы как-нибудь сами. — В отставку… А мог бы- — Думаю я о другом, — Мори перебили, но он не стал ни повторять, ни задавать очевидный вопрос. — О том, что скоро что-то случится. Что-то нехорошее. И мы вряд ли сможем это предвидеть или купировать, как было в прошлый раз, когда вы едва успели. — Какое же дерьмо. — Не говори. — Ну… На крайний случай не зря же эта школа с таким педсоставом существует, — Юкичи развёл руками в стороны. — Вон, сам Поль Верлен присоединился к нашему дружному коллективу. Коё-сан чего стоит… — Я знаю, Юкичи, я знаю. Тут все Бэ-класса. С плюсами и минусами. Но ты же понимаешь, что вопрос в другом. — Что поможет ли Бэ-класс против Ц-плюс? Знаю. Справедливости ради, одна Цэ есть у нас. У вас. — Да что там от этой Цэ… Научился бы управлять собой. Нужно срочно толкать Поля работать с ними каждый день, — Мори ссутулился, допив кофе, упёрся локтями в колени и закрыл лицо ладонями. — Зачем я вообще приехал сегодня… Только расстроился. — Брось. Могу тебе сказать зато, что парни учатся приемлемо. Это тебя порадует? Мори растёр ладонью лоб, нахмурившись и посмотрев в пол. — Лучше бы, — вздохнул он, — были голубь и крыса.