Она улыбалась

Санса была леди сколько себя помнила. Вычурные платья, несколько простые в сравнении с южными, но всегда идеально облегающие фигуру, аккуратно собранные волосы и безупречная улыбка — леди всегда должна улыбаться. /Санса сжимала губы в тугую полоску, до крови впивалась ногтями в собственную ладошку и улыбалась./ Улыбалась на казни отца, когда призрачная надежда всё ещё жила глубоко внутри и когда таким простым казалось будущее. Улыбалась после, когда сквозь помутневшие от слёз глаза выискивала на пике знакомый силуэт, и намного позже, когда голову лютоволка её брата пришили к телу самого близкого и родного, из всей её семьи, человека. Улыбалась, когда тяжёлые руки оставляли на её лице следы, а кровавые потёки на запястьях не сходили сутками, когда спину пронзали сотни ударов плетью, а чужая плоть так яростно и безжалостно терзала её изнутри. Она улыбалась и когда собственными руками убила в себе жизнь, что успела зародиться за время её брака, сидя в металлическом обруче таза, что выделили для неё в черном замке. Крови в любом случае было не больше, лишь маленькие сгустки, что стекали по бёдрам, поверх шрамов от ножей и плах, поверх снятой, когда-то белой и девичьей, кожи. Она улыбалась, под крики зверя, пока ему, похитившему её жизнь, отобравшему её мысли, мечты и тело, яростно отрывали кусок за куском, его же собственные псы, в псарне с которыми её так часто закрывали на ночь. /След от ошейника, что до крови впивался в её шею и ногтей, которыми она так отчаянно пыталась перерезать себе вены в те дни./ Она улыбалась, действительно улыбалась, когда младший брат, а затем и сестра, сомкнули руки вокруг её шеи и почти не вздрогнула, ощутив чужие прикосновения. /- Ты была красива в ту ночь. Её прошибает пот, милый Бран кажется таким чужим, сестра опасной, а будущее — неопределённым. Она закрывается в комнате и горько плачет, чтобы вновь выйти, в сталь сковав свои чувства./ Улыбалась, когда брат привез в их дом чужеземку, красивую и статную, не испорченную и не поломанную изнутри, чьё тело и жизнь принадлежали лишь ей. Ту, что приехала и отобрала то, чего другим пришлось добиваться кровью и потом. Что не была обременена призраками — ведь наверняка не была, Санса верила в это — прошлого, что лично к ней приходили каждую ночь. /Во сне она отбивалась, пока когти терзали её и рвали изнутри, но каждый раз проигрывала, снова и снова переживая минуты своего позора и слабости./ Тирион горько усмехается, заглядывая глубоко внутрь, но она не может выдавить улыбку в ответ. /Что-то болезненно сжимается и рвется./ Она сомкнула его руку в своей и прикрыла глаза — на секунду, короткую секунду, пока вокруг сквозь истошные вопли можно было услышать звуки ломающихся костей, — и почувствовала, как внутри что-то оттаяло. /Нежность, смущение и смирение — её правая рука крепко сжимала клинок, позади поднимались мертвые, а над головами всходила долгая ночь, — рвались наружу, восставая из пепла, сжогшего её душу годы назад./ Она улыбалась. Мир катился в пропасть, их жизни вот-вот должны были оборваться, оставляя после себя лишь два одиноких и побитых жизнью тела, в бесконечном сумраке бродящих под сводами замка, но она улыбалась. Искренне, впервые за долгое время.