Protect me from what I want

      Тяжёлые времена толкают на принятие тяжёлых решений. Народ их терпит большие лишения — южные соседи снова и снова наседают в слепом натиске, пытаясь уничтожить их как народ раз и навсегда. Но дверги упрямы и стойки, земля питает их и защищает, и позволяет держаться. Но десятки и сотни мужчин отдают свои жизни, и народ теряет кровь и жизнь.       Тяжёлые времена вынуждают идти на крайние меры. Мужчины, даже те, у кого уже были дети, вынуждены приходить к каменщикам, и в храмах во всех городах не остаётся ни одного жреца, под сердцем которого не росло бы дитя. Пока не стало слишком поздно, им нужно восполнить потери, и Вертен идёт в храм одним из первых. Не потому, впрочем, что так сильно спешит отдать родине свой долг.       Он вырастил уже двоих сыновей и выпустил их в мир. Их судьба была неизвестна Вертену, и лишь очень глубоко в душе это печалило его. Но он не смел кому бы то ни было говорить об этом или как-либо выказывать — чувства отрицались, а эмоции порицались. Но разве не именно из-за них он снова так уверенно шёл в храм?       Вертен не хотел опоздать. Он шёл не столько ради рождения ребёнка, сколько ради того, кто этого ребёнка мог ему породить. Цалсар, каменщик, подаривший ему обоих его сыновей, — в ревнивом эгоистичном порыве Вертен не хотел, чтобы кто-то другой, кто-то чужой овладел им. Он не хотел, чтобы чужое семя дало росток под сердцем Цалсара — и именно потому теперь Вертен так уверенно шёл в храм. — Как велика наша нужда, что ты в третий раз приходишь к нам, — встретивший его жрец скривил губы в подобии горькой усмешки и покачал головой. — Но ты успел вовремя: ещё многие из братьев свободны. — Я пришёл к Цалсару, — скупо отрезал Вертен, на что жрец недовольно нахмурился. — К Цалсару? — переспросил он. — Ты уже дважды приходил к нему. Тебе стоит сменить партнёра. — Нет, — упрямо откликнулся Вертен. — Я пришёл именно к Цалсару.       Выражение лица жреца стало ещё более недовольным, и к недовольству примешалось недоверие. Вертен знал, что такая реакция будет неизбежной: верность одному партнёру смахивала на привязанность — то, с чем общество боролось в самую первую очередь. И он пытался убедить самого себя в том, что не было никакой привязанности, но…       С Цалсаром было так хорошо и спокойно, как не было больше ни с кем. Мыслями Вертен снова и снова возвращался к этому каменщику даже тогда, когда был далеко. Воспитывая сыновей, он невольно всматривался в их черты, словно желая разглядеть призрачную тень того, кто породил их. И сердце его тосковало, пусть он и запирал его на семь замков, пытаясь спрятать даже от самого себя. — Всё в порядке, брат, — спокойный негромкий голос раздался откуда-то сбоку, и всё внутри Вертена замерло. — Я позабочусь о нём, — Цалсар плавно вышел в главный зал храма, даже не глядя на посетителя — каменщиков подавлять и прятать эмоции учили куда лучше, чем обычных двергов. — Ты уверен? — жрец одарил его скептичным взглядом. — Могут пойти слухи… — Мне всё равно, — хладнокровно ответил Цалсар. — Не в моих правилах отказывать в помощи тогда, когда меня о ней просят. Тем более в такое тяжёлое время, — он укоризненно посмотрел на жреца, и тот опустил взгляд. — Конечно, — пробормотал пристыжено, в то время как Цалсар наконец-то посмотрел на Вертена.       Глубокие чёрные глаза одарили дверга спокойным взглядом, но он мог поклясться, что глубоко на их дне заметил слабый огонёк тепла. Цалсар был рад видеть его, и просьба Вертена и возможные слухи и вправду не тяготили его. — Это весьма опрометчиво с твоей стороны, — ведя Вертена в уже знакомую комнату в глубине храма, негромко обратился к нему каменщик. — Мне всё равно, — невольно повторяя сказанные ранее слова, несколько импульсивно откликнулся тот. — Пока я могу быть с тобой, всё остальное не имеет значения.       Цалсар посмотрел в серьёзное лицо, чувствуя на себе такой же серьёзный, но в то же время полный надежды взгляд. Кивнул каким-то своим мыслям, а после улыбнулся. Потянулся за рукой Вертена и как-то даже робко поймал его пальцы, несильно сжав. И сердце дверга пропустило несколько ударов, прежде чем он ответил, трепетно обхватив тонкие пальцы каменщика.       Это была не привязанность, нет. Это оказалось что-то намного сильнее и больше — то, что общество презирало и отрицало особенно сильно. И пусть они никогда друг другу этого не говорили, но оба они оказались достаточно неправильными для того, чтобы почувствовать. Принять и сохранить, несмотря ни на что, спрятать даже от самих себя, но отдавать так искренне, пусть и совсем неумело. И когда дверь за ними закрылась и больше не от кого было прятаться, топорно и неловко Вертен прижал Цалсара к себе в неумелом объятии. — Я знаю, что всё это неправильно, но я тосковал по тебе, — он прошептал негромко, чувствуя, как доверчиво расслабилось тело в его руках, и каменщик мягко накрыл напряжённые лопатки, легко погладив их.       Он не ответил, но и не оттолкнул. Спокойно посмотрел в глаза, когда Вертен, смущённый и взволнованный, заглянул в лицо каменщика. Слабо улыбнулся уголками губ, и кузнец улыбнулся ему в ответ. Неловко подался навстречу, коснувшись губами губ, неумело пытаясь выразить всё то неясное, что творилось внутри. Отдать своё расположение и исключительные переживания, которые не вызывал более никто и никогда. И Цалсар позволил, отпуская себя, хотя бы на эти пару десятков минут сбрасывая привычную маску равнодушия.       Он накрыл ладонью щетинистую щёку кузнеца и углубил поцелуй, также неумело и неопытно. Раскрыл губы, впуская Вертена и целуя его в ответ — никто и никогда, кроме него, не был с каменщиком таким внимательным и заботливым. Другие мужчины лишь приходили брать, ведомые долгом, но с Вертеном изначально было что-то не так, и сам Цалсар ещё с первой встречи с ним в близости ощущал себя совершенно иначе. И многолетняя наука убивать все эмоции и чувства словно переставала существовать, обнажая что-то очень уязвимое и сокровенное, что Цалсара учили отрицать.       Но Вертену было не страшно довериться, и разорвав поцелуй, Цалсар выдохнул ему в губы. Позволил уложить себя на шкуры, медленно развязывая завязки на одеяниях, чтобы они скользили вниз с острых плеч и округлых бёдер. Вертен искренне любовался, как опадает ткань, обнажая сероватую кожу, худое подтянутое тело. И мозолистые ладони прикоснулись к оголившимся бокам с трепетом, словно Цалсар был фарфоровой статуэткой, хрупкой и бесценной — никто больше не прикасался к нему так, и ни в чьих более руках жрец не чувствовал себя таким уникальным и особенным, желанным и… любимым?       Он вздохнул, прикрыв веки, чувствуя, как влажно и жарко становится между ног. Не просто физиологический процесс, который их также учили стимулировать, чтобы облегчить проникновение и соитие. Внизу живота стягивало и разливалось что-то тёплое, на что чувствительно откликалось тело — ещё один удивительный опыт, познать который Цалсар смог только с Вертеном. И с ним соитие превращалось не в механический процесс зачатия, а во что-то большее и совершенно иное. Что-то по-настоящему приятное и желанное, особенное, возносящее к несуществующему блаженству, делая его реальным.       Сбросив с себя одежду, Вертен навалился сверху. Вновь приник губами к губам, целуя, и Цалсар ощутил новое прикосновение его ладоней к себе. Прохладные, шершавые от мозолей руки трепетно и аккуратно оглаживали мягкую кожу, лаская живот и грудь, съезжая к бокам, вызывая прилив приятных мурашек, разбегающихся с пят до макушек. Так что Цалсар шумно выдохнул, уперевшись ладонями в твёрдые крепкие плечи. — Тебе неприятно? Мне прекратить? — Вертен обеспокоенно заглянул в безмятежное лицо каменщика — в конце концов он так осмелел лишь сейчас, два предыдущих раза ведя себя гораздо сдержанней, как и полагалось. Но теперь, когда ситуация вокруг была такой шаткой и неопределённой, а его жизнь давно перевалила за половину, сдерживать себя более не хотелось. Да и не получалось совершенно. — Нет, — Цалсар улыбнулся, намного мягче и теплее, чем когда-либо кому-либо улыбался. Снова погладил кузнеца по щеке и признался: — Ты первый и единственный, кто так удивителен со мной. Я тоже хочу почувствовать и запомнить тебя, — огладил крепкие плечи, спустившись по рукам, и Вертен послушно отстранился, освобождая пространство.       Он позволил рассматривать себя. Расставил колени по обе стороны от Цалсара, слегка приподнявшись на них так, чтобы было удобно ласкать каменщика руками, но и он мог прикасаться в ответ. И тонкие холодные пальцы легко пробежались по шраму, сначала одному, затем другому и третьему, подмечая новые отметины, каких на крепком сильном теле не было в прошлый раз. Вертен был умелым воином и опытным ветераном, прошедшим множество сражений — неудивительно, что многие из них оставили на нём свои следы.       Крепкий, будто скала, широкоплечий и мощный, он был защитником, и оба сына, что их Цалсар приносил ему, рождались такими же крупными и крепкими младенцами. Этот ребёнок наверняка будет таким же, и каменщик прикрыл веки, из-под них опустив взгляд, скользнув по угловатому силуэту ниже. Ожидаемо, Вертен уже был возбуждённым и твёрдым, и его крупный член готово стоял, истекая смазкой, блестящей на различимой тёмной головке. Принимать его было приятно, он заполнял собой всё пространство, распирал и растягивал, но не причинял боли, как это было с некоторыми другими мужчинами. И потеплевшие кончики пальцев скользнули по напряжённому животу ниже к жёстким чёрным волоскам лобка, невесомо пробежавшись по горячей томящейся плоти.       Вертен отозвался стоном, качнувшись навстречу пальцам. Он бы хотел насладиться близостью больше, хотел бы ласкать гибкое тёплое тело Цалсара дольше, впитывая его ощущение и запоминая каждый изгиб. Но времени на то, что низинные народы называли занятием любовью, не было, ведь соитие само по себе быстрый и лёгкий процесс. Они и без того позволили себе невиданную роскошь, и странная горечь отразилась на суровом лице кузнеца. — Сделай, что должен, — Цалсар, конечно, её видел. Скорее всего, он даже мог её понять. Но они были пленниками традиций, и без того неправильные и выбивающиеся из привычного уклада. А потому без лишних слов он широко раздвинул ноги и легко направил член, позволив головке коснуться влажных горячих губ. — Я бы хотел… — Вертен вздохнул, опустив голову, и Цалсар погладил его по жёстким волосам, прошептав: — Я знаю. Я бы тоже этого хотел.       Кузнец резко вскинулся, со странной надеждой глядя в чёрные глаза каменщика. Прежде чем склонился и поцеловал его со всей болезненной изломанной нежностью, на какую был способен. Ласково погладил внутреннюю сторону бедра и надавил, медленно и осторожно скользя во влажное горячее лоно. Цалсар горячо негромко простонал, качнувшись навстречу, прижавшись грудью к груди, мягкими стенками обхватывая пульсирующую каменную плоть. — Цалсар… — Вертен прошептал его имя, толкнувшись глубоким полным движением, и Цалсар сам нашёл его руку, крепко переплетя пальцы. Обнял коленями его бёдра и качнулся снова, принимая до основания.       Влажные толчки и негромкие горячие стоны наполнили комнату. Медленные и неспешные движения постепенно становились быстрее и размашистее, то замирая на пиковых точках и вновь замедляясь. Жёсткие волоски тёрлись о крупный возбуждённый клитор, усиливая ощущения и возбуждение, отчего Вертен ощущал, как его окутывает всё больше тёплой смазки Цалсара, облегчающей движения. Возбуждающей собственные ощущения ещё больше, поднимая внутри искренний восторг и сжигающую горечь — низинные народы большие счастливцы, не умеющие ценить величайшее богатство, каким владеют. Простая возможность всегда быть рядом с любимым и желанным, растить вместе общих детей и заниматься любовью, отдавая друг другу всё без утайки.       Вертен крепче сжал пальцы Цалсара, склонившись к нему ближе, и каменщик приподнялся навстречу, стукнувшись лбов в лоб. Нашёл губы, легко мазнув по ним поцелуем, пряча обоюдные стоны и тяжёлое дыхание. И кузнец подхватил его под поясницей, прижимая к себе ближе в очень интимном и чувственном движении, ещё больше превращающим соитие из простой физиологической необходимости размножения во что-то другое, чужеродное и запретное для их народа.       Но это не имело значения, и Цалсар двинул бёдрами навстречу движениям Вертена. Плотно обхватывал собой его в себе, чувствуя горячую твёрдую плоть. Член заполнял собой полностью, не оставляя пространства, скользил глубоко, по всей длине лона; чувствовать его в себе было особенно приятно, отчего возбуждение медленно нарастало, достигая своего пика. И с полустоном-полувсхлипом Цалсар откинул назад голову, обнажая шею, чувствуя, как расслабляется тело и разум, и его качают волны абсолютного умиротворения и блаженства.       Вертен мягко приник губами к влажной солоноватой коже, покрывая шею тёплыми щекотными поцелуями. Замедлился, чувствуя, как щедро его обволокло влагой каменщика, так что несколько густых капель упало на шкуры. А затем вновь ускорился, то выходя, то входя, толкаясь глубоко и двигаясь внутри, ведя бёдрами. Влажная горячая узость лона испытывала выдержку и терпение, и будь на месте Цалсара какой-либо другой каменщик, Вертену пришлось бы туго.       Но с ним был Цалсар, тёплый и разморенный, расслабленный после разрядки. Мягко оглаживающий плечи и затылок, целующий основание шеи. Обхватывающий собой, сжимающий в себе и потирающийся, насаживаясь навстречу — самый желанный и чувственный партнёр. Родитель двоих уже давно выросших сыновей Вертена, и родитель третьего, кого ему предстоит привести в мир — и вздохнув, наконец-то Вертен смог отпустить себя. Войти до упора, вжимаясь в Цалсара, щедро изливаясь в него и наполняя собой. — Ты знаешь, как всё происходит, — когда кузнец вышел, каменщик прикрыл веки, легко проведя ладонью по животу. — Я буду ждать тебя.       Вертен не ответил, со смущённым восторгом и трепетом наблюдая, как из лона на шкуры вытекал излишек его семени, смешанный с вязкими соками Цалсара. Осторожно накрыл широкой ладонью низ его живота, легко погладив, и встретился с тенью вопроса в спокойных чёрных глазах. — Если нужда станет велика ещё больше, чем сейчас, — почему-то шёпотом Вертен обратился к нему, не отводя глаз, — позволишь ли ты мне снова прийти к себе? — что-то яркое вспыхнуло в глазах каменщика, но он тяжело вздохнул, мягко коснувшись чужой руки на своём животе и сжав её. — Я бы хотел тебя увидеть ещё хотя бы раз, — он признался также шёпотом. — Но не стоит злоупотреблять. Терпение не добродетель нашего народа, на тебя уже будут смотреть с недоверием. Я не хочу, чтобы тебя посчитали излишне опасным и подвергли опасностям изгнания или любого другого наказания. Но если ты всё же придёшь ко мне, я не стану прогонять тебя.       Вертен скупо кивнул. Свободной рукой он привлёк Цалсара к себе за плечо, поцеловав в лоб, прежде чем каменщик потянулся к его губам — последняя ласка, какую они могли подарить друг другу. Драгоценная награда, которую они спрячут от всех, никому не показывая и делая вид, что её нет. Бесценная жемчужина на нити дорогих воспоминаний, прежде чем долгая разлука случится вновь, и высшей удачей будет поймать хоть один мимолётный взгляд жреца во время какой-нибудь праздничной церемонии. Прежде чем новая встреча наконец-то случится, а вместе с ней — маленький протест и нарушение правил, делающие их хоть ненадолго счастливыми.