И в жаркую баньку, Сенечка!

Арсений неторопливо расставлял посуду, которую он не менее размеренно доставал из посудомоечной машины. Шок от известия, которым его огорошила мама, давно прошел, но настроение было испорчено безвозвратно. У него возникло ощущение, что точка опоры, которую он сумел нащупать, будучи связанным по рукам и ногам (причем запястья еще и к голеням прикручены), с завязанными глазами и заткнутыми ушами, да еще под ор какой-нибудь трэш-роковой группы, доносящейся из тысячеваттных колонок, от которых земля содрогается, все-таки ушла из-под ног. Ожидаемо, но неприятно, да и осадок от среднего пальца, который неожиданно для него показала судьба, остался. Мама у него была женщиной со стальным характером. Решила, что она прирожденный парикмахер, и на голове у Арсения на протяжении всей его школьной жизни творился ужас-ужас, но все сцепив зубы признавали, что «мило»: а попробуй сказать Тамаре Зиновьевне, что у нее не получается – самоубийц нет. Решила, что Арсений должен идти учиться в музыкальную школу, и все аргументы в виде отсутствия музыкального слуха, а также ритма, такта и вкуса, не говоря о желании подопытного Сенечки, были отметены за несущественностью. Решила, что Норвегия должна ей личное семейное счастье, и нашелся Олаф, который весьма симптоматично после знакомства с Тамарой Зиновьевной учил русский язык и учился готовить борщ. А так все хорошо начиналось... Арсений долго собирался, колебался и решался и наконец с немужским мужеством отправил ей электронное письмо, что развелся. Ответ от мамы пришел незамедлительно: «А у тебя, оказывается, в организме тестостерон водится не в следовых количествах». Арсений долго думал, расценивать ли это как комплимент, и решил наконец, что скорее да, но поделиться с кем бы то ни было таким лестным для себя умозаключением не рискнул – люди, знавшие Тамару Зиновьевну, очень сильно бы усомнились в адекватности Арсения и вообще возможности Тамары Зиновьевны генерировать положительные оценки. Арсений не выдержал и похвастался маме, что его повысили, в ответ получил: «Дурак, неужели смог кулаком по столу стукнуть? Долго же ты собирался». Арсений доложил маме, что у него завелся знакомый судебный пристав, который с бульдожьим усердием следит за тем, чтобы бывшая теща и бывшая супружница передавали ему арендную плату за безнадежно испорченную местечковым гламуром квартиру, и мама отозвалась, что его, рохли, счастье, что он этому приставу молоко не покупает за вредность от общения с этими Ктулхами. И вот теперь мама ставит его в известность, что Арсению предстоит познакомиться с отчимом. Вот восемь лет жили спокойно, Арсений с чистой совестью и на голубом глазу проигнорировал свадьбу (свадьбу, ага, - хмыкнул он, в раздражении захлопывая дверцу машины, - невеста в сером с черными пятнами, жених в черном, из свидетелей унылый портрет короля и полусдохший фикус на окне в тамошней мэрии), и тут такой подарок. Мама, отчим. И что делать? То, что Мстислав был ошеломлен известием о визите второй мамы, было для Арсения секретом Полишинеля. Одна отвисшая челюсть и неровно подергивающийся глаз чего стоили. Мстислав сумел взять себя в руки и после сорока восьми секунд каменного молчания, судорожно подавляемой икоты и вдавливаемых в привычные орбиты глазных яблок выдохнул: - Мама... Был ли он рад внезапно подвернувшемуся обретению родительницы, воссоединению семьи или какой там другой хрени, разглагольствования о которой можно подвести под такую физиономию, или просто попытался облагородить непечатный вокабуляр, рвавшийся наружу, Арсений благоразумно не спрашивал. Здоровый сон ему был куда дороже, чем поиски истины. Мстислав потянулся выключить свет, справился с незамысловатым движением раза этак с пятнадцатого, улегся рядом с Арсением – гад такой, на спине, вытянувшись во фрунт и красноречиво сложив руки на груди, и не менее изящно, чем умирающий на сцене Большого лебедь, опустил веки. Арсения подмывало поинтересоваться, какой материей обивать изнутри гроб, но вместо этого он с достойной такой патетики скорбью на тщательно выбритой морде лица (он так надеялся на личное недозированное счастье до самых гландов, и на тебе! Интернет – зло) улегся рядом в примерно такой же позе, только поверх лежала правая рука, а не левая. Спохватившись, Арсений выключил свет и снова принял трагическую позу. Вязкая ночь опустилась на гнездо скорби, сковывая его мертвенным, не меньше, оцепенением. Скорбь скорбью, а два бутерброда с ветчиной, сыром, салями и сервелатом (пять слоев, и под ними непосредственно на полупрозрачном от тонкости куске хлеба ошалевший от радости листок латука, лично водруженный туда Мстиславом – организму нужны витамины, не меньше), еще штук пятнадцать кусков мясной нарезки, неиспорченных соседством с хлебобулочными изделиями, Пархомов сжевал, время от времени спохватываясь, одергивая себя и драматично вздыхая, косясь при этом на Арсения: действует ли? Арсений цедил кофе сквозь плотно сжатые губы, стараясь удержать все комментарии при себе. Потом, правда, к их семейному счастью, мысли его снова соскользнули на грядущие события, и складка между бровей становилась глубже, чело мрачнело, и все ужимки Мстислава оставались незамеченными. Пархомов в такие мгновения радостно утаскивал с доски еще несколько кусков мясных изделий и яростно их жевал, но был при этом готов при малейшем признаке Сенечкиного внимания, обращенного на его персону, принять подобающе трагичный вид. Поступь судьбы не помешала ему и традиционно потискать Сенечку перед входной дверью, и азартности привычной процедуры не смогла помешать даже излишняя вялость Арсения. Удовлетворившись, Мстислав прижал Арсения к себе, чмокнул в нос и направился к своему белому красавцу, излучая самодовольство. Только отъехав, он вспомнил, что его ждет, и тихонечко завыл. Арсений, поглядев вслед своему жеребцу в белом шедевре автопрома, обреченно покачал головой и пошел к своему оранжевому бусечке. Вопрос повис в воздухе аж до вечера: что делать? И что там Вильямы Шекспиры, когда тут мама приезжает? Как бы Гамлет при таком раскладе завертелся? Едва ли бы он думал о том, «быть или не быть», скорей достал бы глобус Уганды и начал изучать тамошнее иммиграционное законодательство. Посуда была расставлена на места, делать на кухне было нечего, и причин откладывать серьезный разговор не было. Тем более Арсений уже кое-что надумал и надеялся на благоразумие Мстислава. Собравшись с духом, выдохнув и пригладив волосы, он направился в гараж, в котором в минуты душевных потрясений искал успокоения и обретал равновесие Пархомов. Арсений приподнял брови: в тетрис играл или лобовое стекло драил? Привычная канистра, о которую считал своим долгом спотыкаться Арсений, в проходе не стояла, и он насторожился. Осторожно заглянув в гараж, он застыл в исключительно неудобной позе – вытянув шею, с рукой, застывшей на дверном косяке, скрючившись и вытаращив глаза. Зрелище, которое он лицезрел, ввело его в ступор. Справившись с собой, Арсений еще раз осторожно заглянул в гараж. Мстислав сидел на продавленном диванчике, пристроив голову на его спинке и возложив ноги на переднее колесо «Кайенна». В руках его была невесть где откопанная гитара, на которой было натянуто аж четыре струны – с шестой по третью, и он с маниакальной периодичностью дергал то третью, то четвертую струну, что-то мыча им в тон. Кажется, это были слоги «ма» или «ля», причем последний к ноте отношение имел весьма опосредованное. Вся его поза была призвана свидетельствовать о диссонансе его тонкой душевной организации, вызванном жестокими пертурбациями этого мира. Мстиславу действительно было очень плохо. Точней, ему было страшно и жутко, и поэтому плохо. Что мама для Сенечки значила много, он был осведомлен. Его собственная родительница умудрилась выскочить замуж в третий, или четвертый – не суть важно раз, аккурат перед его восемнадцатилетием, причем с каждым браком она удалялась от своего первенца километров этак на пятьсот. Кажется, у него имелась в наличии сестра. И брат. Но Мстислав не был уверен, поэтому предпочитал не заморачиваться рефлексиями еще и по этому поводу. А вот Арсения взрастила и выпестовала эта горгулья, и он был к ней очень даже привязан. По крайней мере, письмами с ней обменивался с завидной регулярностью. И в разговоре она всплывала. Но это же в разговоре. Да даже в виртуале: ну существовала бы она себе далеко-далеко на севере и не морочила бы голову мирным, кротким и смиренным парням. Мстислав тяжело вздохнул и дернул четвертую струну. «М-м-м», - затянул он, не решаясь продолжить. Что от мамы ждать, он даже не представлял. Со слов Сенечки, она из младшей Приживаллочки немало крови попила, а что мамашка ее практически апоплексический удар зарабатывала от одной только мысли об этой мегере, было не только объяснимо, но и ожидаемо. Подумав, поколебавшись, он дернул пятую струну. Поморщился от ее дребезжания и закачал головой в такт одному ему слышному ритму. И вот теперь Мстислав практически парил в воздухе над ущельем. Запретить маме приезжать он не мог по определению. Сослать ее в гостиницу – а что, в их Европах должно быть в норме вещей, но как отреагирует Сенечка, не обидится? Да и врага куда проще контролировать, если он находится в поле зрения, а до чего она ему мозгов напромывается вдали от Мстислава, страшно было даже предположить. А если она эта, как ее, горопробка, нет, готомобка, ну короче, та самая, которая против вот такой, как у них, нетрадиционной парадигмы отношений, и решит вырвать его Сенечку из его, Мстислава, тлетворного влияния?! Мстислав с горя дернул шестую струну и взвыл в унисон ее дребезжанию: звучала она прегадко. Примерно так, как было у Мстислава на душе. Зараза! Канистру забыл поставить! Мстислав дернулся было, чтобы исправить оплошность, но подумал, что им и так осталось совсем недолго быть вдвоем, так что теперь страдать? Он горестно вздохнул и снова дернул третью струну. «Ы-ы-ы», - затянул он, выдавливая звук сквозь сцепленные зубы. Как удержать Сенечку, как не дать ему пойти на поводу у родительницы? Как завоевать ее уважение? Диван прогнулся. Мстислав покосился. Арсений опускался рядом, с суровым видом созерцая дверцу ослепительно блестевшего «Кайенна». До чего хорош, сладострастно подумал Мстислав, лаская взглядом из-под полуприкрытых век точеный профиль и с особым смаком любуясь плотно сжатыми губами. Увы, им недолго осталось быть вместе, одернул себя Мстислав, памятуя о том, что ведьма уже полирует древко метлы и снимает паутину со своей астролябии, чтобы приземлиться точнехонько на его загривке и сломать его. Он дернул третью струну еще раз, но вместо акынического воя лишь тяжело вздохнул. - Мстислав, - сурово начал Арсений. Да, и этого зазнайского тона больше не будет в его жизни. И этих тщательно выговариваемых слов, и легкого свистящего призвука, и плотно сжатых губ, и надменно вскинутой головы, и высокомерно вздернутого носа. Мстислав, ввергнутый в глубины отчаяния, дернул пятую струну. - Мстислав, - непреклонно повторил Арсений, не обращая внимания на уникальный в своей атональности звук гитары. – Я думаю, нет смысла объяснять, что ни мне, ни тебе ни к чему усложнение отношений с моей мамой. В конце концов, ни для кого не секрет, что она очень сложный и непредсказуемый человек. «Мымра, стерва, горгона, медуза», - Мстислав осторожно ущипнул поочередно каждую из четырех струн, но слова произносить вслух поостерегся. Рука у его Сенечки тяжелая. Арсений закатил глаза от этих звуков. - Поэтому я предлагаю следующее, - стальным тоном продолжил он, стараясь игнорировать потные ладони и судорожно поджимавшиеся пальцы. - Пока мама будет здесь, я поживу на съемной квартире. Я уже поговорил с коллегой, и племянник жены дяди двоюродной сестры кумы его брата как раз съезжает в конце недели с квартиры, а я могу пока заселиться в нее. Нам, конечно, придется на это время свести к минимуму наши встречи, чтобы не вызвать ненужных злословий, но как только она уедет, все вернется на круги своя. По мере того, как Арсений говорил, у Мстислава медленно, но неотвратимо поднимались веки, а шея выпрямлялась и напрягалась. К концу тирады он смотрел прямо перед собой, игнорируя отражение бледного Арсения рядом со своим гневным, пытаясь прожечь взглядом дыру в дверце «Кайенна». Арсений не просто продумал, как разрулить ситуацию, он еще и с коллегой поговорил, переговорщик, маму его к Аллочке за стол. Съехать собрался. Куму свата племянника жены мужа сестры брата нашел. А потом вернется, как ни в чем не бывало. Вот так просто задвинуть в дальний ящик их отношения, выставить Мстислава за дверь, как шелудивого дворового пса. А потом вернуться и как ни в чем не бывало дальше жить? - И что сказал коллега? – кротко поинтересовался Мстислав. По крайней мере, он думал, что кротко. Арсений же поежился – простые слова сочились ядом. - Что поговорит с братом, - помедлив, осторожно произнес Арсений. - Сенечка, - мирно, несмотря на яростно сверкавшие глаза и гневно раздувавшиеся ноздри, произнес Мстислав. – Ты можешь съехать. Только если ты съедешь, ты сюда не вернешься. - Послушай, - попытался пойти на попятный Арсений. – Ты же сам понимаешь, что наши отношения не приветствуются обществом, более того, они являются даже не маргинальными, а уже за гранью приличного. Мы и так бросаем вызов, живя вместе. И я не хочу, чтобы мы демонстративно нарывались на проблемы. - Иными словами, ты сдрейфил сказать своей матери, что не просто сбежал от твоей свиноматки, но еще и с мужиком живешь, - подытожил Мстислав и резко встал. – Знаешь что? – он нагнулся и уставился прямо в глаза встревоженному Арсению. – Ты никуда не будешь съезжать. А твою маму и ее хахаля мы поедем встречать вместе. И если она хоть слово скажет против, то полетит на своей Метле-747 обратно в солнечную Скандинавию. - Слав, зачем дергать кота за усы? – Арсений попытался воззвать к гласу разума. Но Мстислав внезапно оглох, ослеп и даже нервным окончаниям запретил слать сигналы к болевым центрам мозга. – Это ведь всего на десять дней, а потом все будет как раньше, - безнадежно попытался он гнуть свою линию. - Это же надо, как альпийские горки благоустраивать да в Вильяма Похлебкина играться на мраморной кухне, так ты первый. А как честно признаться, что ты за фрукт, так в кусты? Я хорош, когда в баньке спинку попарить надо, а маме быть представленным – так меня можно и на задворки истории задвинуть? – Мстислав гневно вышагивал вокруг машины, выплевывая слова. – Не будет! – он внезапно развернулся и свысока посмотрел на Арсения. – И не с таким справлялись! И этой корове рога обломаем. Мстислав торжествующе сложил руки на груди. Арсений встал, под впечатлением от тирады Мстислава. Он решительно кивнул головой. - Несомненно, - торжественно сказал он. – Шампанского? Глаза Мстислава вспыхнули ликующим огнем. - Ледяного, Сенечка! Все время до приезда мамы Мстислав ревностно следил за тем, чтобы Арсений не перетрусил и не сбежал в какую-нибудь Океанию от конфликта подальше. Он надвисал над Арсением, как только тот садился за компьютер с целью уточнить детали приезда, и хищно следил за каждым отпечатанным словом, начиная шумно сопеть, как только Арсений подбирал слишком обтекаемые слова, и удовлетворенно замолкал, когда формулировки соответствовали его представлениям о достоверности. В вечер перед Тем Самым Днем он заправил «Кайенна» под завязку, лично проверил давление в шинах и масло (Арсений с кислой миной следил за тем, как Мстислав с умным видом изучает незамысловатую такую цифру в сервисной книжке, указывающую, когда его следует менять, и сравнивает ее с показателями спидометра) и лично пропылесосил салон. Затем, с чувством блистательно исполненного партнерского долга он небрежно бросил сервисную книжку на диван, переступил через пылесос и направился в баню. Арсений посторонился, давая ему пройти, и оказался прижатым к стене с явно непристойными намерениями. С огромным удовольствием он пнул Мстислава сильней обычного, стукнул по плечу и злобно прошипел: - Баня остынет, и шампанское нагреется! - Никакого шампанского, Сенечка! Мы должны предстать перед нашей мамой трезвыми и дееспособными, - морализаторским тоном произнес Мстислав и чмокнул его в нос. – Давай, не задерживайся, присоединяйся! – игриво закончил он. - Никакой бани, Мстислав, - сурово отозвался Арсений, согреваемый мстительным удовлетворением. – Мы должны встретить маму в полном здравии и отличном физическом состоянии. А после бани и твоих... – Арсений неопределенно повел рукой, пытаясь выразить, что он думает об энтузиазме Мстислава, но остаться при этом в рамках приличий, - это нам явно не светит. - Ну Сенечка, - Мстислав поскучнел, но непреклонная складка между бровей была ему слишком хорошо знакома. Он попытался разжалобить Арсения горестным вздохом и тоскливым взглядом, но у того уже выработался иммунитет. Еще и двор мести заставит, чего доброго. Мстислав побрел в баню, прикидывая, как бы все-таки добиться своего. После пятнадцатой бесплодной попытки, лежа в темной спальне, он печально вздохнул, облапил Арсения, прижал к себе, чмокнул в плечо и закрыл глаза. Аэропорт был наполнен суетой и неразборчивым гулом всяких разных голосов. Мстислав целенаправленно шел к табло, с глубокомысленным видом его изучал и стремительной походкой шел к нужным воротам. Арсений держался рядом и помалкивал, потому что боялся, что ничего нецензурного по поводу энтузиазма Мстислава и его решительности сказать не сможет. Он смотрел в сторону рядом с табло, угрюмо косился в сторону выхода, когда Мстислав направлялся к воротам, и хмуро оглядывал толпу уже прибывшего народа, нервно поправляя галстук и воротничок свободной рукой. Во второй он держал букет – небольшой такой, скромный букет, и упорно гнал от себя воспоминания о том, как Мстислав рвался купить огромное чучело с как минимум двадцатью видами цветов. Арсений смутно подозревал, что его мама и по поводу этого букета пройдется асфальтоукладочным катком, а уж тот вызвал бы у нее приступ колоссального веселья, после которого Мстислав бежал бы дальше, чем видел. Но совсем выбить из головы Пархомова идею о том, что можно и даже нужно обойтись без букета, не получилось. И Арсений готовился к худшему, хмуро смотрел на толпу людей, вываливавшихся из ворот, и старался не смотреть на Мстислава, вырядившегося по такому торжественному поводу в свою лучшую рубашку, лучшие джинсы, лучшие мокасины и до алмазоподобного состояния нагелившего чубчик. Красавец, метросексуал, однако, не меньше. Как говорится, какое в городе метро, такие и сексуалы. Арсений осторожно вздохнул, покачал головой, поправил очки и пригладил висок. Замер. Присмотрелся. По фотографиям Олафа, которые ему пару раз показала мама, Арсений помнил, что тот был плотным мужчиной лет этак пятидесяти девяти. Светловолосый. Краснорожий. И короче матери. Из ворот появился мужчина, очень похожий на него, но в нем же было как минимум два метра роскошной скандинавской внешности. Блондин, да. Но ему было лет этак тридцать пять, не больше. Арсений еще раз поправил очки и даже прищурился. Кажется, он видел его на фотографиях семьи. Племянник, вроде. Тогда это был длинный, тощий пацан в затрапезной майке. Арсений вытянул шею и пригляделся, ища Олафа. Мстислав повернулся к Арсению, чтобы спросить, куда идти искать маму, и осекся. На лице у того было зачарованное выражение, и он старательно тянул шею, высматривая что-то, а скорей кого-то интересного. Мстислав проследил траекторию его взгляда и набычился. Нет, то есть он очень хорошо понимал Арсения, и сам бы не прочь завалить такого скандинавского красавца (хотя скорей это он завалит его). Но Арсений, собственно говоря, не должен забывать, что он находится в постоянных отношениях, и ему следует вести себя прилично. Он сжал кулак, чтобы ткнуть Арсения в бок в надежде, что это приведет его в чувство, но кулак вопреки всем чаяниям ткнул воздух. Арсений сделал пару очень резвых шагов вперед. Мстислав втянул голову в плечи и повел плечами, готовясь до смерти защищать свое, даже если этот хрен и скрутит его в бараний рог. - Мама?! – выдохнул Арсений. В голосе его прозвучало такое искреннее удивление, недоумение, оторопь, и закончилось это все на такой неправдоподобно высокой ноте, что Мстислав посмотрел на него с подозрением, а затем перевел глаза на скандинава. Этот мужик стоял посреди зала, оглядывая людей. Арсений, поколебавшись, направился к нему. Кажется, его звали Кристианом. Мстислав тут же увязался следом, недоумевая, злясь, но любопытство было сильней. А Арсений терзался сомнениями: его английского хватит, чтобы хотя бы представиться? - Арсений? – радостно улыбнулся скандинав, заметив того, и тут же протянул руку. – Добрый день. - Здравствуйте, - неуверенно произнес Арсений, пожимая ее. - Я очень рад познакомиться с вами, - сказал скандинав, старательно выговаривая слова и сияя, как надраенный пятак. – Тамара с огромным нетерпением ждала возможности познакомить нас. - Добрый день! – вмешался в милый разговор Мстислав: оставаться на второстепенных ролях более одной минуты было не в его характере. - Кристиан, познакомьтесь, это мой, - Арсений замялся, но собрался с духом и решительно выпалил: - партнер. - О! – Кристиан счастливо улыбнулся Мстиславу и энергично затряс его руку. – Рад знакомству. Арсений смотрел в сторону от Кристиана с ошалевшим выражением на лице. Мстислав с любопытством заглянул за него, и у него вылезли глаза. - Пархомов! Проходимец! Кобель меченый! Это через тебя, что ли, Арсений от своих коровищ вырвался? Мстислав, открыв рот, рассматривал ярко-сиреневые волосы, ярко подведенные глаза и карминовые губы. Тетка выглядела роскошно и совершенно не по-местному. Кажется, мама у них с Сенечкой просто прелесть. Он включил модус «очарование» и ослепительно улыбнулся. - Тамара Зиновьевна, вы не представляете, как мы счастливы вас видеть. Мы с нетерпением ждали нашей встречи и возможности познакомиться, но уже не как простые знакомые, а как практически члены одной семьи, - зажурчал он. - Члены, ага. – Хмыкнула она. – И с какой стороны я имею отношение к вашему членству? Мстислав осекся, на мгновение задумался и отозвался: - Думаю, вы уже определились, какие из членов и как должны вас интересовать, - и радостно улыбнулся. – А теперь, я думаю, нам можно и отправиться в путь. Аэропорт, конечно, замечательное место для встреч, но зачем оставаться здесь, когда есть дом? Вы же позволите пригласить вас к нам домой? Тамара Зиновьевна усмехнулась, покачала головой и сказала: - Ты же не рассчитываешь, что я откажусь? - Ни с какой стороны, обожаемая Тамара Зиновьевна, - игриво отозвался Мстислав. - Хотя, как вы сами понимаете, надеяться не грешно. Он оттеснил Арсения в сторону, выхватил букет у него из рук, впихнул в руки Тамаре Зиновьевне, подхватил ее под ручку и потащил к машине. Кристиан послушно поплелся следом. Арсений подозрительно посмотрел вслед процессии и побрел за ними. Кристиан смотрел на свою спутницу обожающим взглядом, и Мстислав признавал, что пацана – Кристиана - легко понять. Тетка была яркой, харизматичной и до чертиков аппетитной. Просто удивительно, как они с Арсением непохожи в плане характеров. И просто удивительно, как они похожи внешне. Он усердно обхаживал ее, выпивая с ней на брудершафт, уговаривая поднять еще рюмочку, и еще, и вот этот кусочек съесть, и еще рюмочку, время от времени вспоминая и об Арсении, смирно сидевшем и благоразумно молчавшем, и о Кристиане, активно участвовавшем в семейном ужине улыбками и междометиями, выражавшими то восторг, то удивление, то одобрение. Тамара Зиновьевна плавилась от его обаяния, начала называть Славочкой и выражать одобрение тем, что благодаря неуемности Мстислава и Арсению обломился кусочек простого мужского счастья. Она расщедрилась и на пояснение того, куда делся Олаф – он был, и по-прежнему был ее мужем. Но поехать не смог, послав вместо себя племянника, которому только и мог доверить заботу о жене. Тем более племянник и без его благословения заботился о жене, к его собственному удовлетворению, уже лет пять как. Мстислав посмотрел на тетку новым взглядом. И Арсений боялся такой шикарной и продвинутой женщины? Он совершенно не знает свою мать. Мстислав осуждающе покачал головой, но про себя, не рискуя произвести такой крамольный жест еще и наяву. - Ну что ж, - сказал он наконец. – Думаю, дорогие гости, нам не помешает и отдохнуть с дороги. Пойдемте, я покажу вам, где вы будете располагаться. Сенечка, ты же уберешь тут? - А-га, - саркастично отозвался тот. Тамара Зиновьевна подмигнула сыну и протянула руку Кристиану, который помог ей встать, обнял и прижал к себе. – Спокойной ночи, - буркнул Арсений, вставая следом. В спальне горели ночники. Мстислав метался по ней, поджидая Арсения. Когда тот вошел, Мстислав набросился на него с явно похотливыми намерениями. Арсений тут же зашипел: «Выпусти, гад! Выпусти!». - Сенечка, ты чего? – искренне удивился Мстислав. – Все же хорошо прошло. Маме понравилось, а запасной папа такая душка! Он сопровождал свою тираду усердным облапыванием Арсения, перемежал ее поцелуями, но тумаки, которыми его награждал Арсений, были слишком сильными, чтобы быть простым кокетством. - Сень, да что ты? – недовольно буркнул Мстислав, отходя и исподлобья глядя на него. - Ничего, - прошипел Арсений и сбежал в ванную. - Ну Сенечка, - заныл Мстислав, увязываясь следом. – Ну маме понравилось, она не осуждает, ну все же в порядке, ну что ты? Уши Арсения выразительно алели на фоне светлой кожи и волос. - Ну не могу я, понимаешь? Мама там, наверху, а мы тут, непотребствами занимаемся. Что она подумает? – Арсений процедил это сквозь зубы, бесконечно смущаясь. - И все? – Мстислав, опешив, рассматривал его. – Так она в курсе, что мы тут в одной комнате делаем, и сама неменьшими непотребствами занимается. Арсений мгновенно развернулся к нему и гневно вперился. Мстислав с невинным взглядом пожал плечами в ответ. - Придержи язык, Пархомов! – вспыхнул Арсений. Мстислав сделал шаг назад, поразмышлял секунду и сказал: - А давай ее спросим, что она про это думает. Арсений набрал воздуха в легкие, чтобы объяснить, что он думает по поводу интеллекта Мстислава, но именно эти мгновения тот использовал, чтобы ухватить Арсения за руку и потянуть из ванной комнаты. Тот спохватился и попытался уцепиться за дверной косяк, но Мстислав все-таки вытянул его из ванной. В дверь спальни Арсений вцепился куда более основательно, и Мстислав понял, что так просто с ним не справится. Хотя и дальше тянуть его смысла особого нет. - Мама! – заорал он вверх по лестнице, ведшей наверх и к гостевой комнате. – Мама! – повторил он боевой клич Кинг-Конга. - Ну что тебе? – голос Тамары Зиновьевны звучал приглушенно, томно, довольно, и слова были разделены глубокими такими, многозначительными паузами. - Мама, вы благословляете нас на занятия непотребствами под одной с вами крышей? - Пархомов, тебе свечку подержать, или у вас презервативы закончились? Темп ее речи замедлялся, слова выговаривались все более округло, а некоторые звуки куда больше походили на стоны. - Мама, так вы нас благословляете? – настойчиво проорал Мстислав, с удовольствием оглядывая полыхавшего Арсения, который совершенно не знал, куда деть взгляд и под какой плинтус спрятаться. В ответ раздалось протяжное: «ДА!», и Мстислав понятливо утащил Арсения обратно в спальню, чтобы и дальше не травмировать и без того впечатлившегося Сенечку. За закрытыми дверями Мстислав старательно последовал благословениям мамы, постепенно выводя Арсения из ступора, и даже сам оказался благословлен – все-таки Арсений немало унаследовал от маменьки. Кристиан крепко облапливал Мстислава перед тем, как проследовать на посадку, благодаря за гостеприимство и приглашая в гости, а Мстислав, заметивший очень недружелюбный взгляд Арсения, поспешил спрятаться за маму, не желая усугублять ситуацию и провоцировать своего Немезида на карательные мероприятия. Мама усмехнулась и ненавязчиво, но очень недвусмысленно взяла Кристиана под локоток, отчего тот присмирел и послушно стал рядом с ней. Арсений и Мстислав еще раз помахали им вслед и неспешно побрели к машине. Поколебавшись, Мстислав решился, воровато оглянулся и притянул Арсения к себе на виду у всех. Арсений буквально на секунду прижался к нему и тут же отпрянул. Мстислав самодовольно выпятил грудь и величественно пошествовал на стоянку. Усаживаясь в машине и пристегиваясь, они молчали. Мстислав завел машину и позволил ей поработать на холостых. Он посмотрел на Арсения, задумчиво глядевшего перед собой, и снова притянул к себе. Чмокнув в щеку, он сказал с неистребимым жизнелюбием: - А все-таки замечательная у нас мама!