Подарок.

*** Один и тот же долбаный сон – на протяжении пяти долбаных лет. Хорошо, что не каждую ночь. Хорошо, что редко. Плохо, что снова и снова – с одинаково беспощадной достоверностью, от которой просыпаешься в сбитых влажным комом простынях под ребрами – а в них изнутри суматошно и больно колотится, пытаясь вырваться из приснившегося, уставшее сердце. Еще только закрывая глаза, проваливаясь в тяжелое забытье, он знает, чувствует, что сегодня снова будет сниться это – но уже не успевает вынырнуть обратно на поверхность, обреченно погружаясь в сумасшедший квест. Дурацкую игрушку-стрелялку – вот что он напоминает, этот повторяющийся сон. Дин не силен в компьютерных играх, те остались где-то в несбывшейся жизни с домом, семьей и школой, – но сон упрямо имитирует какую-то бесконечную войнушку, в которой он должен идти к неведомой цели по горам вражеских трупов. Сэмовых трупов, если точнее. Потому что у каждого попадающегося на пути, выскакивающего из очередного коридора врага – лицо Сэма. И Дин – герой Дина – не мешкая спускает курок, ведомый неумолимой логикой сна, на автомате ловит в прицел каждую новую мишень со знакомым прищуром раскосых глаз, точно и уверенно поражает ее, чтобы двигаться дальше… и с каждым убитым им Сэмом в груди отмирает еще один крошечный кусочек чего-то, что он оставил в далеком теперь 2009-ом, – и замещается ничем, позволяющим выживать здесь, в 2014-м. Дин просыпается, чувствуя, как затихает в груди грохот поверившего и зашедшегося в адреналиновом ужасе сердца – Сэм!! Это же… Сэм! Вдруг… это… и правда… Сэм! – и мертво лежит в темноте, способной похоронить в себе что угодно. Сон отступает, сворачиваясь скользкой, холодной гадиной где-то в животе – и начинается утро. Очередное утро на зараженной вирусом Кроатон планете. Добро пожаловать в лагерь Читакуа! *** - Дин, у нас заканчивается питьевая вода – если не сделать вылазку сегодня-завтра, скоро нам нечего будет пить. - Дин, послушай… тут такое дело, Эрни, кажется, совсем спятил… я за ним присматриваю, после смерти Донны, как ты велел – так он вообще не спит, Дин! Третьи сутки! Я не знаю, что делать… - Ди-ин! Не убегай, нам надо поговорить! Ты просто не осознаешь важность этой проблемы! Чертовой туалетной бумаги не хватает катастрофически! - Дин, Боба ранили в патруле – надо бы, чтоб ты глянул… я боюсь, он мог… того. Заразиться… Так обычно звучит лагерь для Дина Винчестера. Сегодня эти звуки ударяются о вымерзшее железо внутри него и отскакивают, беспомощно осыпаясь под ноги. Дин, не задумываясь, идет по заданной, давно введенной в автопилот траектории – и люди так же привычно караулят его на этом пути, требуя участия, принося свои проблемы и проблемки, ловя короткие приказы, кивая… Отчаянно фальшивя. Дин идет дальше – через весь лагерь, к стоящему чуть на отшибе дому из серых от пыли досок, на скрипучей двери которого издевательски намалеван голубой краской церковный крест. Туда, где «отец Кастиэль» денно и нощно утоляет печали страждущих обоего пола в насквозь пропахшей ладаном задней комнатке – и Дин неуловимо морщится, споткнувшись об эту мысль. Останавливается, прислоняясь спиной к хлипким перилам на крыльце, бездумно смотрит прямо перед собой, ощущая, как солнце неохотно нагревает кожанку на плечах. Дин ведет пальцами по рукаву, натыкаясь на корявый, заскорузлый от времени шов – и проваливается в мгновенное и цветное: …Ди-ин! Отпусти, придурок! – четырнадцатилетний Сэм, задыхаясь больше от возмущения, чем от динового захвата, выворачивается ужом, отпрыгивает в сторону – взъерошенный, раскрасневшийся, в потемневших глазах – такая смесь обиды, испуга и восхищения, что Дин сам уже коротко давится воздухом. И только потом замечает топорщащийся беззубым ртом порез на рукаве новой кожаной куртки – и пижонскую выкидушку, утонувшую в ладони брата. - Ах ты ж, сучонок мелкий! Ну, Сэмми, ну погоди!.. – Дин бросается за рванувшимся за угол Сэмом, собираясь накостылять ему как следует. А вечером, уютно проваливаясь в тряский сон под монотонное бормотание мотельного телевизора, смотрит, как горбится за столом нескладный силуэт, у которого даже плечи виноватые. Сэм шипит, уколовшись очередной раз скользкой, непослушной иглой, вырывающейся из пальцев, но упрямо кладет стежок за стежком, штопая толстую коричневую кожу. Только шов и остался на память. Дин коротко встряхивает головой, прогоняя ненужное, и поднимается. Рассохшиеся ступени тоскливо отзываются на каждый шаг – и когда Дин толкает дверь, без стука вваливаясь в душный полумрак, Кас уже ждет. Стоит посреди прихожей, – в мягких серых штанах, ненадежно висящих на острых бедренных косточках, пьяно выламываясь в пояснице, нечитаемо глядя вошедшему в глаза, будто отражая его заранее, отзеркаливая. Ломанный, крученный, битый, живучий – на чем только держится?.. Ведь не на этой же браваде, которая заставляет его сейчас так вызывающе вскидывать голову, демонстрируя свежие засосы на шее?.. Дверь тягуче захлопывается, отрезая хмурый дневной свет, и Дин останавливается, давая глазам привыкнуть к темноте – окна в доме наглухо заколочены листами фанеры. Несколько (помнить бы, сколько…) лет назад кто-то спросил у Каса про эти окна, мол, зачем – и обычная мирная попойка закончилась необычно фигово. Дин сломал любопытному кретину нос и разогнал всю разношерстную компанию, а потом два часа кряду молча держал, навалившись всем телом, зашедшегося смертной истерикой Каса, пытающегося выдрать себе глаза скрюченными пальцами – небесно-голубые глаза… Кас хмыкает из темноты: - …дай знать, когда очнешься, ладно? – и Дин смаргивает воспоминание, шагая вглубь дома. Мрак рассеивается, отступает, позволяя видеть, а не просто угадывать – и Дин смотрит, как Кас идет впереди него на кухню, слишком осторожно, старательно ступая босыми ногами на цветастые коврики, многослойно и беспорядочно устилающие пол. - Что ты опять принимал, Кас? - Не твое дело. Даже по затылку, топорщащемуся слипшимися вихрами, видно – закусил всерьез. И лучше бы оставить сейчас, не лезть – но Дин не умеет отступать, совсем, и потому догоняет в один длинный шаг в узком коридоре, хватает за острый шершавый локоть: - Что ты принимал, чертов укурок?! Изящная попытка сдохнуть номер тысяча сто двенадцать?!.. Кас останавливается так резко, что его ведет назад, и Дин на ходу наталкивается на него, сбивая – и тут же подхватывая, обхватывая поперек ребер, туго натягивающих горячую кожу. Кас омертвело замирает – так каменно и враз, что Дин тут же отдергивает руки, неловко разведя локти в стороны, и вот такой вот странной раскорякой выслушивает холодное: - Тысяча сто девятнадцать, Дин. В кухне шипит и мечется синим цветком с алой сердцевиной газовая конфорка. Дин садится на табурет в углу и устало приваливается спиной к стене – известка в этом месте основательно вытерта, выдавая многолетнюю неизменность ритуала. Кас гремит посудой, сооружая завтрак – и делая утро нового дня свершившимся фактом. Дин закрывает глаза, и втягивает одуряющий запах кофе, и слушает уютное шкворчание бекона на сковородке – говорить не хочется. Не сейчас. Пусть будет просто утро, пожалуйста, обыкновенное утро, одно из сотен других таких же… Но Кас не хочет ждать и притворяться – грохает на стол плюющуюся кипящим маслом сковородку и тянет над самым ухом нарочито похабно: - Ди-и-и-ин… мой лицемерный друг – утративший всякую решимость перед лицом яичницы с беконом! Ну, давай, скажи уже, Дин. Скажи, что собирался. Спроси. Дин с силой сжимает веки, чтобы тут же открыть их, и, разглядывая разноцветные плавающие пятна вместо знакомого лица, неохотно выговорить: - Сам знаешь, Кас. Все знаешь, что я скажу. Так что просто ответь сразу – зачем?.. Кастиэль хмыкает в нос, щурит лихорадочно блестящие глаза, разглядывая Дина с каким-то веселым, нетерпеливым удивлением – словно пацан, открывающий долгожданный подарок: – Что – «зачем», Дин? «Зачем» я подбил твоих людей на бунт? «Зачем» они согласились, и легко променяли безупречного тебя – на никчемного лагерного наркомана и шлюху? Или «зачем» ты остался, зная, что к вечеру для тебя не останется места ни в лагере, ни на планете?.. Или «зачем» притащился сюда сейчас, точно зная об этом?.. Или, может, ты захочешь, наконец, поговорить о том, «зачем» тебе жить, Дин? От этой радостной честности, которой звенит голос Каса, горло сдавливает рвотным спазмом, и запах бекона забивает ноздри прогорклой ватой. Дин аккуратно ставит на стол чашку с недопитым кофе, старательно не поднимая глаз. - Нет. Я хочу знать только, зачем тебе понадобилось предавать меня, Кас. - Ты никогда не умел правильно спрашивать! – смеется Кастиэль, неуловимо напоминая себя прежнего. - Тебе следовало спросить – «почему?», Дин. Потому, что некоторые раны не затягиваются. Потому, что даже такой прожеванный и выплюнутый небесами ангел, как я – куда больше человек, чем ты, потерявший Сэма. Потому, что я не умею это вылечить никак иначе, Дин, – благодати давно не осталось, одни грехи… Кас смеется рвано, страшно, нелепо запрокидывая голову и захлебываясь звуками… и Дин завороженно наблюдает, как булькает смех у него в горле – и разбивается о полоску влажно блестящих зубов. Третьи сутки не спящий бедолага Эрни, потерявший в последней вылазке жену (Дину пришлось пристрелить ее прямо там, в кишащем кроатами городе – она так медленно и удивленно оседала на землю, словно пыталась последним усилием рассмотреть аккуратную дыру между глаз), здоровяк-Эрни бесшумно вырастает у него за спиной. Дин знает, что ему в затылок смотрит ствол любимой беретты вдовца-Эрни, и не оглядывается, чтобы посмотреть, кто еще из его людей пришел отблагодарить его лично. За тысячи вырванных у смерти дней, которые они прожили благодаря ему. За сотни оставшихся за пределами лагеря Читакуа друзей, близких и родных – отправленных умирать по его вине, по его приказу, продиктованному той безжалостной необходимостью, которую только он один и сумел носить в себе тысячу восемьсот двадцать пять дней. Наверное, потому, что умер раньше. Когда его выводят на улицу, скорее из садистского удовольствия, чем по необходимости больно тыча в спину оружием, Дин смотрит только на Каса, замершего с нечитаемым выражением на лице – смотрит до тех пор, пока может достаточно выворачивать шею. Он почти уверен, что затаенное разочарование на дне выцветших голубых глаз ему не примерещилось. Прости, но я не стану сопротивляться. Я умею принимать подарки… Равнодушно грянувшее с небес солнце выбивает острые радужные искры в росе, превращая казнь – в балаган. Дин щурится, успевая подумать только: Сэм-ми… Звук выстрела пугает кроата, подобравшегося к самым воротам лагеря.