Дилемма Хобсона

      Утреннее весеннее солнце подмигивало золотыми бликами, свежий воздух кружил голову, а по прозрачной болотной воде бегали тонконогие жуки. Как всегда, в лесу Анжелика чувствовала радость и необычный прилив сил. Пробираясь знакомыми тропинками, она думала, что слишком близко к сердцу приняла произошедшее. Почему так испугалась? В Пуату любят сказки про оборотней и колдунов, но у кого поднимется рука на дочь сеньора? Тем более, о том, что Калло пил, знала вся деревня. Не раз и не два предупреждают чужаков не соваться на болота ночью, не садиться в лодку, если не умеешь толком грести или не знаешь дороги. Солье тоже жаль, зачем, вот зачем она полезла на пожар?, но что теперь сделаешь? Несколько дней — и все обо всем забудут. Родится какой-нибудь младенец, ожеребится кобыла, прибудет новый доктор, который уморит очередного пациента и ее имя перестанут склонять на всех перекрестках. Надо просто подождать, а пока заняться делом. Сегодня же напишет Берну о льготах на выплату налогов с любого товара! Надо же, как испугался тогда Конде, ведь отец просил освобождение только на перевозку свинца и не полной стоимости, а на четверть. Вот, оказывается, как нужно разговаривать с сильными мира сего — узнай секрет, оброни ненароком угрозу, и получишь все, что пожелаешь! Она отстроит сарай заново, это от силы три тысячи франков. Навестит мадам Корн и обсудит, как им дальше вести дела — услуги жены сборщика налогов будут очень кстати! Но, разумеется, не за сорок процентов, которые та хотела. Еще нужно встретиться с Креньо.       Воодушевленная открывающимися перед ней возможностями, Анжелика протянула руку, чтобы отбросить с ветки паутину, и замерла в восторге — серебристые нити, унизанные каплями росы, напоминали бриллиантовый гарнитур. Девушка пыталась представить подобное украшение на шее и себя в великолепном атласном платье перед зеркалом, когда ветер ударил ей в лицо жуткой вонью. Рядом выругался Гийом, ускоряя шаги, сдавленно всхлипнула Мари-Аньес и сердце Анжелики привычно прыгнуло в горло. Они шли все быстрее, дышать становилось все противнее, а думать о том, что снова случилось — все страшнее.       Мулы и ослы были там, на лужайке с ярко-зеленой травой, под вековыми дубами. Перед глазами замелькали блестящие крупы, лохматые челки, и оскаленные зубы. Несколько секунд понадобилось, чтобы осознать — это их скот, их животные, разодранные когтями. Над трупами вились полчища мух, деловито сновали птицы, выклевывая что-то в беспорядочном месиве крови, шкур и кишок, мелькали жуки и почему-то бабочки.       Гийом, увязая сапогами в мокрой земле, схватил за уши ослиную голову, наклонился, чтобы лучше рассмотреть, плюнул сквозь зубы. Мари-Аньес кинулась в сторону, зажимая рот руками, Анжелика как тогда, на пожаре, опустилась на траву, не чувствуя ног, не в силах двинуть хотя бы пальцем или поднять к лицу подол, закрыться от мерзкого запаха. — Перерезали горло, бросили на пир волкам. Зверье все сожрет, ничего не докажешь. Интересно, где остальные? - Люцин был на диво собран и спокоен. Глядя, как он вытирает окровавленные руки о штаны, Анжелика вспомнила, что в детстве, приходя в гости к крестьянам, приносила им птицу. Поймать во дворе, свернуть шею - что тут сложного? А крестьянам радость, ведь они не могли держать курей. Сеньориальное право хозяев замка - владение курятником или голубятней. Ее перегнуло пополам от истерического хохота.       Гийом покачал головой, шагнул дальше, под ивы, где земля была истоптана следами копыт. Донеслось раздраженное бормотание: "... прирезали... разбежались... волки догрызли... как искать... чертовы пастухи... что докажешь..". Какое-то время было тихо, потом словно чем-то тяжелым ударили о дерево и полетала такая отборная брань, которую старый солдат не позволял себе никогда.       Апатия сменилась гневом, гнев — яростью. Анжелика металась по кухне, опрокидывая стулья и натыкаясь на скамьи. Кто? Беглый докторишка? Зять кабатчика? Крестьяне, все, которые живут в деревне? Или только те, которые обгорели на пожаре? Или их родные? Да как они могли? Этот скот обошелся дорого, он должен был работать, приносить деньги, помогать ее семье и неблагодарной деревне! Когда сообщили о строительстве завода, все радовались заработку и вот теперь, когда до прибыли рукой подать, вообразили невесть что? Да в чем ее вина? Она несколько раз продавала настойку, осветляющую веснушки и обезболивающую дни женских недомоганий. При чем здесь колдовство? — Прошлая ведьма тоже была не виновата, — равнодушно обронила Жанна, — она, разумеется, колдовала с утра до ночи, но вздернули старуху из-за вас, иродов несчастных.       Маркиза ангелов онемела. Она вспомнила сказки Фантины о ведьмах, сгоравших на кострах Пуату сто лет назад — те собирали в лесах странные травы и пришептывали. Истории кормилицы о Жиле де Реце — он не просто мучил мальчиков, он колдовал и искал философский камень. Перед глазами качнулось тело Мелюзины, которую крестьяне, особо не разбираясь, повесили на ближайшей ветке, когда их дети не вернулись к ужину. Дочь барона де Сансе, не произнеся ни слова, ушла к себе.       Следующие дни слились в корявый клубок нервов, страха и паники. Вязкое молчание нарушал только скрип двери и грохот печной заслонки. Все предпочитали сидеть на кухне до поздней ночи. Гийом перенес свою пику к печке и старательно натирал тряпочкой, Дени рядом пытался очистить ржавчину с какого-то меча, Пюльшери шепталась с Жанной, Мари усердно шила, не поднимая глаз.       Замерев у печки, Анжелика слушала визгливый голос Нанетты — сын Талона подвернул ногу, Серпу обнаружил в подушке нитки, ветки и кресты, на дверях своего дома Эстье нашли приклеенный клок рыжих волос — и вздрагивала от любого скрипа и шороха. Как же хотелось, чтобы эта чертова дверь перестала визжать: откуда знать кого нелегкая принесла в замок? С другой стороны, уж лучше трястись от противного скрипа, чем ежесекундно оборачиваться, боясь, что подкрадутся со спины. Анжелика почти не выходила из кухни, мало ела, практически не спала — слишком страшно оказалось просыпаться. Наверное, поэтому в висках стучали молотки как на том проклятом руднике, а голову, казалось, раздували кузнечными мехами.       В полдень четвертого дня дверь привычно взвизгнула, заскрипела, по выщербленным полам Монтелу простучали стертые каблуки и в кухню вошли двое молодых мужчин — высокие, темноволосые, неуловимо похожие друг на друга. Тот, который был повыше, отбросил полы сутаны, в два шага оказался рядом с Анжеликой и крепко обнял: — Дорогая сестра! — Ох, Раймон, — прошептала она и наконец-то заплакала.       Раймон в углу что-то тихо говорил Анжелике, Гонтран, прихватывая уголь из печки, в несколько линий рисовал портреты и сыпал историями о своих похождениях, чем вызывал презрительное щелканье языка старших и восторженный писк младших членов фамилии. Сутана и уверенность старшего брата, избравшего путь праведный, безумные идеи младшего, предавшего фамильную честь ради сомнительных удовольствий живописца, вернули в Монтелу некое подобие спокойствия и, как ни странно — жизнерадостности. Фантина дробно стучала ножом над луком, Мари-Аньес совала Гонтрану пирожки, Дени интересовался отсутствием у него шпаги, Жан-Мари с интересом тыкал пальчиками в огрубевшие, изъеденные красками руки: — Это что? — спрашивал малыш, проводя по волнистой синей полоске на запястье. — Это я рисовал портрет мадам де Севинье, краска въелась — улыбался Гонтран.  — А это? — детский кулачок тер красное пятно на ладони. — Месье де Рур пожелал запечатлеть свой парк на холсте. — У него красный парк? — Жан-Мари удивленно хлопал ресницами.  — Если смешать свинцовый сурик и соль… Да, у него красный парк, — смирялся старший брат, дабы не пускаться в объяснения. — Итак, дорогой племянник, о, прости! наследник! Как же ты докатился до такой жизни? — насмешливо поинтересовалась тетя Жанна, когда на столе появился сидр и хлеб. Гонтран дернулся, скривился, но уважение к старшим, привитое в иезуитском монастыре, возобладало над фамильной вспыльчивостью.  — Лишь потому, что сам пожелал, тетя. Как вам известно, мне так и не удалось убедить отца, что воспевать славу Его Величества я смогу лучше кистью, нежели шпагой. Что до наследства — обратитесь к Раймону. Я всего лишь подписал бумаги, чтобы замок не ушел к его собратьям в рясах, а вы, любезная тетушка, не потеряли свой табурет у печки. — Припоминаю, как мой дорогой брат рвался лишить тебя наследства, — кивнула Жанна, — и что, теперь живешь в Париже под мостом? — Вам бы этого хотелось, не правда ли? Я поступил учеником к художнику Ван Осселю, сего голландца весьма чтят при Дворе, что не удивительно — он действительно великолепный мастер! Портреты оживают на его холстах, цветы источают аромат, собаки готовы залаять, когда он кладет последний мазок! Я счастлив служить в подмастерьях у этого гения. — Говоришь на удивление складно, неужели дал себе труд поучиться не только бумагомаранию? Но, в любом случае, потомок старинной французской фамилии собирается всю оставшуюся жизнь держать кисти какого-то голландца? Великолепное будущее, ничего не скажешь! — Вы добры как и раньше, тетушка. После учебы я планирую купить звание цехового мастера. Мне будут заказывать свои портреты Его Величество и прекрасные дамы, окружающие его! И я прославлю нашу фамилию, ибо придет день и король скажет — вы прекрасный художник, месье Сансе! — Безусловно, брат мой, — с улыбкой в голосе промолвил Раймон, подсаживаясь к столу.       Запивая кашу простоквашей, иезуит объяснил, что все знает о произошедшем — они с Гонтраном останавливались в деревне перекусить и пообщались с местным кюре. Старик священник весьма огорчен случившимся, в ужасе от такого неуважения к дочери покойного барона и на службах призывает паству одуматься, смирить гордыню и покаяться. Землемер был невоздержан в своих чревоугодных удовольствиях, да он и далеко не первый, кто выпил больше, чем следует, и не удержал весел. На болотах всегда нужно держаться осторожно, кажется, в прошлом году, с островков северной части не вернулся брат кузнеца, а ведь он местный, все хитрости знал.       Анжелика была не в силах оторвать глаза от бледного профиля брата с крупноватым фамильным носом де Сансе. Раймон говорил спокойно, разумно, и тиски, сжимающие последние дни ее сердце и горло, медленно ослабевали, становилось легче дышать, и уходила дрожь в пальцах. — Я понимаю страх наших невежественных крестьян, но вызван он в первую очередь их собственными пороками. Бояться стоит тех, кто презрел законы и заповеди Божьи, следует опасаться бесчеловечных преступлений и постыдных обычаев. Только за этот год десять женщин рассказали вашему кюре на исповеди, что избавились от плода в своем чреве. И несколько сотен поведали мне об этом же в Париже! Это неизбежный результат распущенности нравов и многочисленных супружеских измен. А те прихожане, которые признались, что отравили своих родных? И отнюдь не прибегая к помощи ведьмы, справились самостоятельно. Возможно, потому сейчас и обратили своей гнев на Анжелику, обвиняя ее, им проще забыть о своей глупости и подлости. Но я напомню об их собственных грехах, о покаянии и недопустимости оскорбления невинных. Сейчас существует страшная пропасть между законами и поступками. И задача Церкви указать истинный путь в этом хаосе, — Раймон повернулся к Анжелике. — Не волнуйся, я отслужу мессу, а потом сам приду с тобой в церковь. И буду ходить, держа тебя за руку, пока злые языки не умолкнут.       Фантина грузно опустилась на стул, вытирая слезы, Пюльшери засуетилась вокруг племянника, выспрашивая о приходах, капелланом которых он является, и отцах-настоятелях, поддержавших его в начале сложного пути. Раймон неторопливо рассказывал, что живет в Тампле, на хорошем счету у иезуитского ордена, действительно является капелланом в пяти приходах Парижа, читает теологические науки в Клермонском колледже и помогает преподавателям Сорбонны в подготовке лекций. Семья и слуги внимали, затаив дыхание, и с восторгом любовались старшим сыном — таким серьезным, таким талантливым! Как жаль, что отец не дожил, но там, на небесах, он безусловно гордится своим Раймоном.       И только Жанна и Гийом, переглядываясь, чуть заметно качали головами. Старый солдат, подхватив младших детей, вышел прогуляться, тетя отложила пяльцы и негромко, но строго промолвила, кивнув на Анжелику: — Племянник, ты говоришь умно и даже красиво. Уверена, тебя с радостью будут привечать во всех парижских салонах, особенно, если научишься рифмовать. Но твоя речь зиждется на примерном поведении твоей сестры в будущем, а это, поверь, выше ее сил. Ей нужно уезжать из Пуату.       Анжелика, уверовавшая в счастливый конец кошмарной истории, задохнулась, словно ее окатили ледяной водой. Жанна смотрела на племянницу устало и жестко одновременно. Будто та была щенком, который в сотый раз обгрыз дорогие тетушкиному сердцу вышивки. — Тетя, я понимаю, о чем вы говорите, но уверен, это слишком жестко, — Раймон, как и его отец, постучал пальцем по нижней губе, — видите ли, когда вы написали, что брак Анжелики не состоялся по инициативе месье Пейрака, я задумался о судьбе сестер. Удачный брак для девушек благородного происхождения очень важен, ибо сулит множество выгод как им самим, так и членам их семьи. Однако пока я мало чем могу помочь. Через год, если так будет угодно Богу, получу должность исповедника королевы-матери и смогу обеспечить сестер должностями при Дворе — Ее Величество хочет набрать себе новый штат, да и слухи о скорой свадьбе ее сыновей не стихают, а значит, их женам понадобятся фрейлины. Кроме того, смогу рекомендовать Дени в королевские мушкетеры, купить ему патент и на первых порах помочь деньгами — военная служба требует немалых вложений. — Ты сделаешь меня фрейлиной? — в голосе Мари-Аньес сиял восторг. — Только если ты будешь помнить о манерах и благочестии. Духовник королевы — мой наставник, он подчеркивает, что Ее Величество требует от своих фрейлин безупречного поведения. — Повторюсь, безупречное поведение это не про твоих сестер, милый Раймон, — в голосе Жанны бурлил яд, — но если младшая хотя бы осторожна, то старшей бесполезно объяснять, что с мнением окружающих важно считаться. Ты точно не можешь увезти сейчас? Не уверена, что с ее характером и внешностью наша мадемуазель не причинит вреда себе и всем нам. Год для таких как она — слишком долго.       Старшая племянница снова с возмущением вскинулась на родственницу, начисто забыв о недавних страхах. Какой вздор тетка насочиняла, воистину правы те, кто утверждает, что глаза у страха больше луны. На самом деле все просто, ведь даже сотня пьяных глупцов отступят перед сутаной, даже дикари послушают иезуита! Слава Богу, уважение к церкви никогда не покидало родных мест! И сейчас, когда решение найдено, тетя предлагает сдаться и уехать? — Вы хотите выгнать меня, потому что какие-то простофили несут околесицу? Вы ведь знаете, что я не виновата ни в одной из тех нелепостей, которые мне приписывают! — Да при чем здесь — виновата ты или нет! — А что тогда?       Неожиданно раздался странный, глухой и скрежещущий звук, и все с удивлением повернулись к Пюльшери. Последние месяцы младшая тетушка была так же тиха и немногословна, как и последние годы, тем более странно было видеть ее разгневанной. В руках она держала миску, которой от души стукнула по кастрюле.  — Да задумайся хоть раз, Анжелика! Теперь, стоит кому-то умереть, покалечиться, заболеть — все немедленно вспомнят о тебе! Пожар, град, неурожай, мор скота, колики у младенца? Это дочка барона наколдовала! — неожиданно резко крикнула самая покорная представительница семьи.       Раймон де Сансе уперся ладонью в стол, наклонившись к теткам. Этот жест и взгляд из-под полуопущенных век напомнили Анжелике деда, старого барона Ридуэ де Сансе. На душе словно стало теплее от мысли, что Монтелу всегда защитит ее, и девушка улыбнулась. — Сестра останется, тетя. Ей некуда идти в Париже — Ортанс не сможет поселить ее у себя, им с мужем самим едва хватает на жизнь. Просить, чтобы ее взяли на постой в монастырь без пострига я не смогу, сейчас тяжелые времена для любой Божьей обители. Я сделаю все, что в моих силах, дабы предотвратить опасность, о которой вы толкуете, и уверен, что мы справимся. — Мадемуазель, — шепнула Анжелике Нанетта, легко просочившись в кухню, — меня просили передать, что вас ждут у конного завода.