По кадрам

      Из допросной выволакивают Алексея, вялого, полуживого от таблеток, которыми его накачали, следом выскальзывает и старается потеряться где-нибудь за ободранным углом или среди вёдер безнадёжно серой краски Лида. С дрожью перепачканные чернилами принтера пальцы перебирают плотные листы картонной папки. Копии вещдока – личного дневника Алексея. Её клиента. Бывшего.       Убежать хочется; отмыться, уволиться – тоже. А ещё проклясть того, кто блокирует остатки адекватности так безжалостно: с Алексеем невозможно становится разговор вести, понять невозможно, кто ошибся – полиция или всё-таки Лида.       – Я же предупреждал, что это пустая трата времени.        Данила Романовский — старый знакомец, участковым шугавший гопоту от Лидиного подъезда лет семь назад — теперь легендарный оперативник, поймавший их местного “потрошителя”, стоял здесь всё время, ждал. Лида хмурится и, мотнув головой, расплетает тугой пучок (ей приказали собрать волосы, чтобы не спровоцировать у Алексея приступ: маньяк был охотником до золотистых шелковистых волос). Губ Данилы касается улыбка, тонкая, почти хищная, торжеством сверкают тёмные глаза.       – Неужели же я оплошала? Не заметила убийцу перед самым носом?       – У тебя пять лет практики – немудрено.       Пальцы Данилы осторожно скользят по её плечу и прихватывают локоть. Лида дёргается, и пустая баночка из-под краски с грохотом падает к её ногам. Данила примирительно прячет руки за спину и насмешливо, как любопытствующая сорока, склоняет голову к плечу. У него практики в поимке маньяков и того меньше, но он почему-то абсолютно уверен в своей правоте.       – Вы его накачали. Как я могла с ним разговаривать?       В горле клокочет злость.       – А зачем говорить, когда и так всё ясно?       Данила многозначительно кивает на папку, которую Лида сжимает до судороги в костяшках. Шелестят страницы под пальцами. Ей и смотреть на них не надо, чтобы читать – за две ночи до разговора выучила всё наизусть.

___________________

«Сегодня большая радость. Их одиннадцать. Двенадцатая прядь должна стать её прядью — так везде написано. Про двенадцать. Двенадцать месяцев, двенадцать знаков зодиака, двенадцать апостолов. У меня двенадцать женщин, двенадцать золотых прядей . <…> Главное — не забыть сжечь этот дневник. Когда всё будет кончено. Когда его прочитает она. Хотя с огнём дружим мы плохо, почему-то верю, что он должен помочь. В этот раз»

      Лиде очень хотелось поговорить с Алексеем. Но чем больше она смотрела, тем больше убеждалась – напрасно. Алексей дрожал, путался в собственных пальцах, мыслях, словах. На висках проступил пот.       Он себя-то помнил с трудом после такой дозы таблеток – интересно, какой изверг после безмедикаментозной терапии решил его ими накачать! – что уж говорить об именах убитых девушек. О перетянутых алыми лентами длинных прядях волос, таких же золотистых, как у Лиды.       – Я не знаю, что это, – похрипывал он, – я пришёл. А там уже был он… Этот… Имя забыл. Смотрит своими глазищами и в трусы лезет. Не в мои, в ящик. И коробку оттуда достаёт. А у меня такой никогда не было. Я не пользуюсь духами.       – Аллергик, – выдохнула Лида вместе с ним.       – Знаете, сначала мне было очень-очень холодно, потом очень-очень страшно. Такой страх, как будто кто-то грязными ногтями в грудь заполз и сердце ковыряет…       Он снова ковырнул ожог, и Лида невольно коснулась его руки своей. Тут же вздрогнула и отпрянула. Алексей взглянул на неё из-под разбитой брови и поджал пальцы, как втягивает когти случайно царапнувший хозяйку пёс.       – А теперь всё равно. Даже не больно.       – Это плохо, – выдохнула Лида и снова протянула к нему руку. – Дай мне руку.       – Вы боитесь.       – А ты – нет.       Алексей тяжело моргнул, звякнули наручники, когда он с осторожностью вложил покусанные кончики пальцев в её ладони.       С противным треском заверещала красная тревожная кнопка под потолком — Данила решил, что на этом сеансодопрос должен быть закончен.

«Их кровь так тяжело отстирывается – кто бы знал. Она такая грязная, тёмная, бурая. Впрочем, как и они. Думают лишь о своём развлечении, удовлетворении низменных потребностей. Как им нравится, когда я сверху давлю на них, сжимаю до хруста кости. Почти так же, как им нравится танцевать в ночных клубах, петь в машине… А вот она не такая. Она помогает мне. Когда она коснулась моей руки, я вдруг подумал, что она так близко. Что ещё немного, и я приведу её к себе, уложу на простыни… Уверен, с ней всё будет по-другому. Не так, как с ними. Но её всё равно нельзя будет отпустить. И нужно сохранить пряди её волос»

      – Алексей? – собственный голос неестественно отразился от шероховатых серых стен. – Как вы себя чувствуете?       Он не ответил.       – Вы можете со мной говорить?       – Я не убивал, – горько прошептал он. – Это не я. Я не мог.       Лида нервно пролистала дневник и туго сглотнула. Предъявить ему копию – может и не вспомнить, а может окончательно слететь с катушек. Хотя он и сейчас не выглядел адекватным. Короткими обкусанными ногтями всё тянулся к застарелым кривым рубцам ожога на левом запястье.       Ожога, с которым он пришёл к ней на сеанс. Ожога, по которому его опознала последняя чудом уцелевшая жертва.       – Огонь, – мягко шепнула она, и Алексей вздрогнул, – женщина, золото, пряди волос. Богиня. Какая она?       – Бога нет, – откликнулся он тут же практически здраво, – а богинь и подавно.

«Она такая… Удивительная. Я мог бы сказать, что я влюбился в неё, но это прозвучало бы смешно! Я же не мальчишка какой, чтобы влюбляться и влачиться за женщиной. Такой же, как многие. Хотя она, пожалуй, и не многие – она все. И одна-единственная. А я столько её жалких копий вижу на улице. Вчера познакомился в клубе с девчонкой. Так на неё похожа. Бордовые ногти, весёлые глаза, ямочки на щеках и золото волос. Мы встретимся завтра. И послезавтра. И столько, сколько будет мне нужно»

      Скрипнула тяжёлая дверь, двое конвойных ввели Алексея на подгибающихся ногах. Усадили на такой же холодный жёсткий стул, пристегнули наручники к кольцу в столе и встали по разные углы. У Лиды в горле пересохло.       Во все глаза она смотрела на Алексея, сминала листы бумаги (за такое Данила точно по голове не погладит!) холодными и влажными от волнения пальцами и впервые, наверное, не знала, с чего начать разговор. Он сидел напротив, почти так же близко, как во время их сеансов, но сейчас казался совершенно чужим, непонятным, далёким.       Втянув голову в плечи, он потряхивал засаленными волосами и что-то бормотал вполголоса. Лида сощурилась, вслушиваясь в непрерывный поток полушёпота, и с трудом сумела различить не просьбу – мантру:       – Пустьуйдутпустьуйдутпустьуйдут.       Не отрывая настороженного взгляда от Алексея, Лида вслепую обвела пальцами тревожную кнопку под столом:       – Оставьте нас. Ничего не случится. Данила Сергеевич в курсе.       – Мы не имеем права…       – Оставьте. Иначе ничего не выйдет.       Лида подняла голову и отрывисто кивнула в сторону двери. Конвойные недовольно переглянулись, но всё-таки вышли. Когда за ними тихонько захлопнулась дверь, Алексей поднял голову.       У Лиды похолодели ноги, несмотря на тёплые меховые полусапожки.       Хрустально-голубые глаза Алексея застыли мутным стеклом.

«Она сидела сегодня в кресле. Такая расслабленная, такая спокойная. И глаза прикрыты. А волосы так мерцали на солнце. Стекло, конечно, грязное, протереть бы его, но всё равно… Они так светились, как будто были продолжением солнечных лучей. Как у Венеры какого-то художника. Микеланджело или да Винчи, да и какая разница вообще! До Венеры далеко всем. Только не ей»

      – Зря ты это затеяла, – неохотно распахнул тяжёлую дверь допросной Данила. – Говорить по душам с маньяком…       – Моя работа, Дань, – нахмурилась Лида и шагнула в серый полумрак. – Почти.       Данила щёлкнул выключателем, и под потолком потрескивая вспыхнули продолговатые сине-белые лампы. Лида осторожно села на краешек привинченного к полу холодного стула, поёрзала и положила перед собой картонную папку. В левом верхнем углу каллиграфическим, почти таким же, как в дневнике, почерком был надписан номер дела. Четыре колючие цифры.       – Я вообще не должен тебе в этом пособничать, – проворчал Данила. – Это почти преступление. Считай, это благодарностью за помощь нам.       – Так помогала, что прятала, – кисло отшутилась Лида, раскрыла копии дневника. – Можешь меня оставить одну? Мне нужно подготовиться к сеансу.       – К допросу, – как будто машинально поправил Данила.       Лида неровно выдохнула.

__________________

      Лида морщится, качает головой:       – Мне почему-то ничего не ясно.       – Зато следователю, нашим психологам всё понятно. Да и судье, думаю, тоже будет предельно понятно. Пошли в буфет.       Безразлично пожав плечами, Лида ногтями вырисовывает узоры на папке с дневником убийцы. Ей ни есть, ни пить, ни даже думать о чём-то, кроме Алексея, не хочется. Они ведь так верили в ремиссию, в несерьёзность его фиксации. Данила делает шаг, оказываясь близко-близко, и вытягивает папку из её рук так бережно, как будто она из хрусталя и золота. Лида не сопротивляется. Только спешно прячет руки в карманы.       – Не хочется.       Данила засовывает папку подмышку и кончиками пальцев невесомо проходится по чуть спутанным прядям, упавшим на плечи. От этого касания становится почему-то зябко.       – Ну пошли, – лукаво прищуривается он. – Там кофе подают, как ты любишь: чуть-чуть корицы, чуть-чуть шоколадной крошки и много молока. Я угощаю.       – Даже если я стала его триггером, даже если он хотел меня, почему не взял? Мы столько раз оставались наедине… Не понимаю.       – Это ошибка всех психологов. Ну или психотерапевтов. Они думают, что достаточно ненормальные, чтобы понять маньяка…       Данила осторожно и заворожённо, прядь за прядью, как маленькая девочка у новой куклы, убирает Лидины волосы на спину. В этом жесте столько же жуткого любования, сколько могло быть тепла, если бы они хотя бы встречались. Лида невольно отступает назад. Данила убирает руку, сконфуженно поправляет манжету на левой руке и поучительно изрекает:       – Маньяка же может понять только маньяк.       На запястье мелькает шрам: кривой длинный ожог, по которому опознали Алексея. Под пяткой бряцает очередная банка краски – неудачное они местечко для разговора выбрали – руки сжимаются в кулаки. В правой – шприц с успокоительным. Не совсем законно для психотерапевта частной практики. Зато надёжно.       – Так что? Пошли пить кофе, пока меня не сдёрнуло начальство?       Данила улыбается как ни в чём не бывало, озорно сверкает тёмными глазами, а перед глазами Лиды – остекленевшие глаза Алексея, невинного (теперь она почти уверена!) человека, отправленного навстречу сумасшествию жестокой рукой. Она оскаливается в ответ:       – Да.