Iorves

the fire I would walk through for all the pain I caused you oh, I would pay the cost to be in your arms again

Пламя жалит пальцы, но не жаром — лютым холодом, как после скрипящим снегом мороза, когда руки немеют и отогреваются постепенно: лопающимися красными прожилками на руках, треснувшей кожей заветревшихся запястий. Сансе всё равно на холёные руки южных леди. Было время, казалось бы, несколько жизней назад, когда она едва не осталась без пальцев, выйдя замуж за зверя в человеческой шкуре. Сансе всё равно на то, что она вот-вот обожжётся. Её зубы стучат от холода, пусть рассудок иного в стенах этих покоев помутился бы от жара. Сансе всё равно. Ей замогильно холодно. Не от зимы за окном, рисующей инеем рисунки на окнах, играючи колющих морозом лицо. Ночью ранее снежные бури, полные ледяных осколков, вспарывали кожу. Страх подступает тяжёлым комом к горлу, сдавливает хваткой мёртвых пальцев. Санса плотнее кутается в тяжёлые шкуры и подползает как можно ближе к потрескивающему огнём камину. Драконья королева не горит в драконьем пламени, как и павший Король Ночи. А она испепелится, несмотря на цвет волос; испепелится, несмотря на лёд под кожей. Крипта будет сниться ей в страшных снах долгие годы, прежде чем память померкнет, покроется пылью и сеткой паутины. Санса знает. Стука в дверь она не слышит. Или его и вовсе не было? Позже и не вспомнить, и Санса вздрагивает, едва не вскрикивает от испуга (мёртвые, мёртвые пришли за ней! поднялись из собственной трухи, пришли!), когда шорох шагов за спиной оказывается не игрой воображения. В детстве она не могла долго заснуть после страшилок Старой Нэн из-за во мраке мерещащихся теней пришедших чудищ. Арья называла её трусихой и была всё же права. Но в детстве чудищ не было. За все свои годы Санса перевидала многих, и большинство из них оказались людьми. Одно из них, возможно, спит через несколько стен от самой Сансы, ещё не до конца пробудившее свою суть. И ещё одно восседает на Железном Троне, лишившись рассудка в слепом честолюбии. — Почему ты не спишь? Голос Джона — вьюга усталости, всё ещё бушующая под давлением несгибаемой решимости довести дело до конца. Санса не хочет оборачиваться боле. Вглядывается в пляшущее рыжее пламя. Не синее. Не то, что обрушило стены Винтерфелла. — Почему ты здесь? — она отбивает вопросом, зябко ведёт плечами. По коже, под слоем всех шкур, прокатывается волна дрожи — не мягким приливом, а разбивающейся о берег стихией, когда Джон садится рядом и берёт её руки в свои. Огрубевшие от меча, жёсткие и сильные. Такие тёплые. Сансе хочется вырваться, а ещё больше — разреветься от безысходного страха, от которого внутри всё застыло, замерло в ожидании удара из темноты. «Бей острым концом», сказала Арья. Санса может бить только словами. Может играть в престолы, научившись, пусть и не сразу. Ей не нужен нож, чтобы ударить как можно больнее. — А где мне быть? — Джон упрямо ловит её взгляд. Его руки оказываются удивительно горячими, растирающими запястья и тонкие пальцы, поглаживающие у оснований — на рисунке синеватых вен. Санса верит, что лицу становится теплее от огня. — Почему ты не с ней? Это наверняка последняя спокойная ночь, — её голос не срывается и не дрожит. И надо бы смотреть в пламя, продолжающее свой вечный танец; столь же завораживающее, как парящие в небе драконы. Сансе хочется спросить, каково это — летать и чувствовать эту силу под собой, пока ветер свистит в ушах до боли. — Потому что я с тобой, — Джону не нужны сложные объяснения или расставленные ловушки в словах. Он всё так же прост, как и годами ранее, до войны, до Ночного Дозора. Когда они были детьми, всё было проще. При их отце всё было проще, — как хотелось бы думать Сансе тогда. Гораздо яснее всё видится спустя годы. Её отце, поправляет себя Санса. Они с Джоном не единокровны, и это осознание травит ей мысли постыдным. Неправильным. Чем-то более страшным, чем напавшие в крипте мертвецы. — Или ты настолько не хочешь меня видеть, раз выталкиваешь за дверь к Дени? К Дени. Ни один бог — мёртвый, живой, старый или только родившийся, впервые разлепивший рот в звонком крике — не ведает, каких усилий Сансе стоит удержать маску на лице без единой трещины. Только Джон, наверное, всё равно чувствует. И не даёт ей вырвать руки. — Ты ведь готов сложить голову, — в голосе столько холода, что стены могли бы ледяной коркой покрыться, потому как Санса им почти что дышит, — на войне, в которой не хочешь участвовать. Но будешь биться. За неё. — Мы должны ей, — Джон мягок, как бы вёл себя с ребёнком. Или с щенком лютоволка, чей мех бел как снег, а в глаза словно вложили два рубина. — Как и она нам. Это ведь её королевства. В сказанном больше смысла, чем мог бы понять Джон. В словах Сансы и вопрос про Север, и сползшая с губ Дейенерис улыбка. — Как и твои, — добавляет она зачем-то. — Твои, Джон. Скажи, ты хочешь Железный Трон? — Я бьюсь не за неё, Санса. И не за Железный Трон, — Джон больше не смотрит на неё. Огонь разливается кипящим маслом в омутах его глаз. — Я бьюсь за Север. За его независимость, как мы и хотели с самого начала. — Она не согласится. — Все устали от войны, Санса. Вестеросу нужен мир. В горле Сансы трепещут десятки птиц — тех самых пташек, коими её звали в Королевской Гавани. Возражения рвутся с губ, но Джон снова смотрит на неё. Не Таргариен и не Старк, а нечто большее, что видит только она. — А мне нужна ты. Я бьюсь за тебя. Птицы не могут вдохнуть, хрипят задушенно и умирают так — невысказанной тирадой, ставшей враз бессмысленной и глупой. Санса не слышит своего всхлипа и треска брони леди. Отворачивается, руки вырывает, чтобы утереть солёный жар слёз, вмиг подступивших к глазам. С губ рвётся вой, когда Джон притягивает её к себе, в свои объятья, крепкие и тёплые, пахнущие им одним. И вплетает пальцы в огниво волос. Сансе вдруг становится до режущего смертью осознания дурно при одной лишь мысли, что она может потерять его. Из-за этой войны и собственной гордости. Она поднимает голову на вдохе, а дыхание застревает, теряется, когда Джон целует её щёки, лоб и нос. Сухо и горячо, ловя её взгляд раз за разом. Сердце заходится пустившейся в голоп лошадью, подступает к горлу и резонирует на кончиках пальцев. Санса ненавидит себя в то мгновение, когда опускает взгляд на губы Джона, так близко замершие от её собственных. Он был её братом, которого она так не хотела признавать. Он был её единственной надеждой, когда не осталось никого. Он стал таким необходимым до желания не отпускать его подступающим утром. — Это неправильно, — Санса собственный голос не узнаёт, охрипший, провалившийся словно в нутро. Во взгляде Джона отражаются все её мысли и тревоги, да только гаснут, вытесняемые принятым решением. — Это наверняка последняя спокойная ночь, — возвращает он сказанные Сансой слова и не даёт ей прийти в себя, найти доводы или что-то ещё, что точно разрушит этот миг. Она дрожит всем телом под многочисленными шкурами, но не цепенея и не замерзая — Джон прижимается к её губам своими и изгоняет весь страх, всю злость и хлад. Джон целует её, и это кажется самым правильным, что вообще возможно. И Санса, опуская трепещущие стрелками-ресниц веки, жалеет лишь об упущенном времени и жмётся ближе, пока чужие сильные пальцы сжимаются в её волосах. До гулкой и тянущей боли, до глухого, погасшего между ними стона. То, как Джон сцеловывает дорожки слёз с её щёк, разбивает ей сердце осознанием приближающегося рассвета. — Не уходи. Санса не ведает, о чём именно просит. О несбыточном или столь близком, как биение сердца, барабанящего осязаемо сквозь все слои одежды, — о всём разом? Помогите боги, она не знает. Поутру, возможно, и проклянёт саму себя за эту слабость. Ведь в объятьях Джона сидит вовсе не леди Винтерфелла, не ледяная королева, растрепавшаяся и тяжело дышащая. Не заметившая, как сомкнула пальцы на чужих предплечьях. — Уверена, что не хочешь отправить меня к Дейенерис? — Джон убирает прядь рыжих волос от её лица. Улыбается едва-едва, почти плутовски. Санса трётся щекой о его ладонь, опустив веки. И слышит, как перехватывает его дыхание. — Дейенерис согреет драконье пламя, — отвечает она, ловя выдох Джона губами и приоткрывая глаза. — Не дай мне замёрзнуть.