Единственное, что удерживало

— Сэм, — голос Баки на том конце провода звучит настолько безжизненно, что Уилсон сразу догадывается, что Барнс скажет дальше. — Сэм… Стив… он… его больше нет, — почти шепотом выдыхает Баки, и Сэма хватает только на три слова: — Еду. Держись, слышишь? Молчание в трубке не обнадеживает, и Сэм решает, что по воздуху быстрее, чем по пробкам отстроившегося Нью-Йорка. Сэм прокручивает в памяти последние месяцы. Стив, вернувшийся к ним совсем стариком, хоть и счастливым стариком, держался еще пару лет, но в ноябре его свалила болезнь. Ей не было четкого названия. Хотя, нет. Старость. Ходить стало труднее, дышать тоже, Баки перебирается к Роджерсу и практически запирает себя с ним — заботится, как заботился почти вечность назад, когда Стив был моложе, но не менее больным и слабым. Сэм навещает их почти каждый день и наблюдает довольно страшную картину: они уходят оба. Стив — вполне закономерно, в силу возраста, болезни, а Баки — да черт его знает, этого отмороженного? Но всякий раз, когда он видит Барнса, тот все больше и больше напоминает безжизненную тень. Таким он не был даже тогда, когда Стив нашел его с кашей в голове и непомерным грузом вины за свое прошлое, которое удалось вспомнить. Уилсон пытается вытащить его из дома, просто пропахшего смертью, но не очень преуспевает. Баки не оставляет Стива дольше, чем на час. Незадолго до всего этого Барнс уходит в магазин, а Роджерс, непривычно миниатюрный на светлой мягкой постели, необычно дряблым и слабым голосом говорит Сэму: — Боже, Сэм, если бы я только понял раньше… — Что, Стив? — Что за эти четыре месяца сломаю его больше, чем ГИДРА — за семьдесят лет, я бы вернулся. А теперь ничего не исправить. Меня скоро не станет, я это знаю. А у него день рождения скоро. Вот будет подарочек… ты побереги его, Сэм. Пожалуйста? Отвратительный я друг. А он даже не злится, знаешь? Не уходит, хоть и гоню его каждый чертов день. Вспоминаем с ним молодость, а он делает вид, что его это не рвет каждый раз на части… что же я натворил… — Слушай, Стив, он ведь не ребенок. Да, тяжело смотреть, когда близкие уходят, но это жизнь. И, думаю, Баки это знает, — ободряюще говорит Сэм, но почему-то сам не верит. Ему доводилось видеть, как эти двое общаются. Иногда даже без слов понимая друг друга. И если бы Сэм не знал, что они хорошие друзья, подумал бы, что они партнеры. Супруги, женатые почти с рождения. Он называл друзьями обоих, но ни с одним из них не имел такой прочной и незыблемой связи. Казалось, куда один — туда и другой. И сейчас этот путь не внушал радости. — Когда-то давно. Для меня давно. Когда умерла мама и я был полностью разбит, он просто перетащил свои вещи в мою конуру, за которую я один бы не потянул аренду, и сказал, что он со мной до конца. Когда я сказал ему эту же фразу на кэрриере, он меня вспомнил спустя семьдесят лет пыток и несмотря на промытые за день до этого мозги. И только сейчас, когда Баки снова не отходит от моей постели и смотрит так, словно я — его чертова жизнь, я понимаю, что для него это не просто слова утешения, Сэм. Баки будто дал себе какую-то клятву и следует ей, несмотря ни на что. И вот он — мой конец. Может, сегодня, может через неделю, а ему едва тридцать пять, но мне кажется, что Бак сейчас больший старик, чем я сам. И я понятия не имею, что с этим делать. Он обязательно сделает какую-нибудь глупость, но меня уже не будет рядом… — Стив закашливается оттого, что говорил очень много, а Баки возвращается, идет на кухню и выкладывает продукты в холодильник и шкафы. Сэм сбегает. Тем же вечером Роджерса увозят на скорой в больницу. Стоя в белом стерильном коридоре, Уилсон осторожно кладет ладонь на плечо Барнса и задает самый дурацкий вопрос в своей жизни: — Эй, приятель? Ты в порядке? — мышцы под ладонью напряжены до предела, и Джеймс мягко отстраняется от прикосновения, чтобы ответить: — Я не знаю, Сэм. Не знаю, буду ли когда-нибудь теперь в порядке. Это больно. И до боли честно. А Уилсон думает, что лучше бы он соврал, как делал это последние два с половиной года. Сегодня в больнице его ждет Баки с совершенно сухими, но абсолютно пустыми глазами, и если бы Сэм не знал, что у того стерты из мозга все коды ГИДРЫ, подумал бы, что перед ним Зимний Солдат. — Тело уже в морге, — хрипло говорит Барнс. — Завтра можно забрать. Надо… надо позаботиться о достойных похоронах. И они заботятся. Прощание проходит не в церкви, а в доме Роджерса, и людей там совсем немного: только самые близкие. То, что осталось от «Мстителей» и «ЩИТА». Сэм всегда думал, что рояль в доме — предмет декора, и все, что в итоге он запоминает из этих долгих и скорбных минут, как Баки Барнс натягивает тонкую перчатку на металлическую руку, осторожно открывает крышку инструмента и тихо говорит: — Всегда знал, что буду делать это для тебя, сопляк. И никогда не был к этому по-настоящему готов. Ни тогда, ни сейчас… — и играет старую католическую мелодию, которую всегда исполняли на органе. На клавишах она звучит не столь возвышенно, но настолько нежно и скорбно, что у Сэма подкашиваются ноги. И он не понимает, как можно так искренне и горько играть, имея такой пустой, мертвый взгляд… День похорон выдается промозглым, немного сыплет снег, но священник не сокращает молитву, а люди стоят у могилы, словно прикованные. Но все же в итоге остаются только Сэм и Баки. — Ты иди, Сэм. Дай мне минутку? — просит Бак, и тот кивает. Отойдя недалеко, Уилсон все же оборачивается, чтобы увидеть, как Барнс обессиленно рухнул на колени, сгребая металлическими пальцами свежую землю и всхлипывая. Впервые за эти дни. Сэм, понимая, что это очень личное, отворачивается и идет к машине. Там снова прокручивает в голове даты на надгробии: «04.07.1918 — 08.03.2026» — и замирает. — Господи, у него же… У Баки сегодня день рождения. А он хоронит Роджерса. Блядь! Сэм идет назад, думая, что минутка уже прошла, и, приближаясь, шкурой чует неладное. — Знаешь, Стив, всегда знал, что мне будет, дай Бог, тридцать, когда придется тебя хоронить. И спроси меня тогда, в тридцатых, что бы я делал потом, я бы не смог ответить. Потому что иногда мне кажется, что в моей жизни ты был всегда. И теперь тебя нет. Ты не думай, я не виню тебя за то, что ты научился жить без меня, а я без тебя — нет. Это ведь я обещал быть с тобой до конца. Не ты. И черт бы меня побрал, если я не сдержу обещание. Хрен ты от меня отделаешься, мелкий сопляк. С днем рождения, Баки, - почти весело усмехается он, заводя руку за спину под пиджак. Когда Баки достает пистолет, Сэм чувствует, что его ботинки прибиты к кладбищенской земле. Когда приставляет дуло к виску, Уилсон бросается вперед. Выстрел звучит одновременно с его: «Блядь, Барнс! Не смей!» Он бездумно смотрит, как свежая кровь мешается с рыхлой землей, а на нее падает снег, тут же краснеющий и тающий. Как, услышав звук выстрела, к нему бегут те, кто еще не успел уехать, но единственное, что видит — лицо Баки Барнса, на котором застыло выражение абсолютного покоя.