Часть 1
1 мая 2019 г., 12:18
В далеком, почти забытом прошлом Баки был похож на шаровую молнию, живой сгусток неиссякаемой энергии, но даже его неугомонный нрав ни в какое сравнение не шел с тем, что из себя представлял Стивен Грант Роджерс. Каждый набитый в подворотне синяк, каждая ссадина, которую любой мальчишка в тридцатых носил нательным боевым трофеем, подобно медали Почета, — ничего из этого не могло надломить дух щуплого двенадцатилетнего Стива Роджерса. Иногда, будучи таким же ребенком, как и Стив, Баки плакал, плакал просто так, даже когда его никто не бил, и тогда Роджерс, заметив слезы Барнса, бросал ему пачку салфеток, смеялся и говорил, что с ним все в порядке. Потом он обязательно уверял Барнса в том, что тот старше и сильнее его, поэтому поводов для грусти нет. Баки просто смотрел на него большими стеклянными глазами и, успокоившись и восстановив дыхание, с напущенным ребяческим недовольством отвечал:
— Я не плачу, Роджерс, что за вздор? Разве мама не учила тебя тому, что обманывать старших плохо?
Когда они выросли, его глаза изменились также, как изменился сам Баки, но этот обезоруживающий взгляд всегда оставался неизменным, наполняясь с годами ясностью и непривычной мудростью. Иногда он так пристально смотрел на Стива, что тот невольно начинал ерзать на месте, каждый раз стараясь разгадать, что именно таится во взгляде человека, который в далеком тридцатом году впервые спас его от уличных хулиганов. Тогда Стив был маленьким, но взгляд Баки каким-то удивительным образом возвышал его над всеми теми задирами и мелкими воришками, которые, при желании, вполне могли бы просто вырубить его одним ударом. Могли бы, если бы у него не было Баки. Он всегда знал, что Баки может улыбаться, смеяться и флиртовать с абсолютно любой девушкой, но на каждую из них он смотрел одинаково, потому что тот, особый взгляд, был пожизненно зарезервирован для Стива.
Когда мать Стива умерла от туберкулеза, а через несколько лет после этого началась война, эти глаза ожесточились. Он все реже смотрел на Стива, все чаще взгляд его наполнялся чем-то неразборчивым и неосязаемым, словно война смогла добраться до самых глубин его души и оставить на ней отпечаток. В той лаборатории, которая самому Стиву Роджерса была знакома до боли, Баки посмотрел на него так, словно видел впервые, словно и не было у них позади тех десяти лет. Но тогда Баки узнал его. Его руки крепко вцепились в предплечья Роджерса, и тот был готов поклясться, что, приди он минутой позже, и, возможно, никто бы из них не смог выбраться из той комнаты. И даже после бессонных ночей, когда эта спасательная операция закончилась, взгляд Баки так и не смог вернуть себе былое сияние и беззаботность. Он игнорировал все вопросы Стива, касаемые этой темы, но его глаза не могли лгать. Это напомнило Роджерсу время, когда они оба были детьми, потому что все чаще он ловил на себе те большие стеклянные глаза тринадцатилетнего Баки Барнса. Когда агент Картер вошла в фронтовой бар в облегающем красном платье, его глаза потемнели от непонятной, совершенно иррациональной, глупой злости. Той же злостью горели глаза Барнса, когда они с командой Капитана Роджерса столкнулись с вражеской группой на том злополучном поезде. В тот момент, когда он сорвался, его взгляд впервые за долгое время смягчился за мгновение перед тем, как исчезнуть во тьме заснеженной пропасти.
Прошло семьдесят лет, и Стив узнал, что человек, о спасении которого он не мог даже мечтать, сеет хаос по всему миру, оставляя за собой горы трупов. Но в целом, Роджерс был бы почти доволен их встрече, если бы не нож близкого друга, неприятно маячивший у него перед лицом. Когда маска соскользнула, на него уставились те же самые глаза, стеклянные и отрешенные, но Стиву все же показалось, что где-то в глубине их мерцает едва различимый свет. Зимний Солдат не проявлял эмоций и был абсолютно чужим, но у него были повадки Баки, он копировал каждый, каждый, черт возьми, жест Джеймса Барнса и смотрел на него глазами, которые просто не могут лгать. И даже с окровавленным лицом и расфокусированным от пота и крови взглядом Стив мог видеть эти глаза.
А потом он исцелился от этих ран, но шрамы, которые никогда не заживали, каждый раз заставляли Стива сжиматься в беспомощный комок от мыслей о том, что ему пришлось пережить. В его снах Баки погибал, раз за разом оставлял его одного, заставлял смотреть на свою гибель. Роджерс часто слышал «извини, но ты ничем не можешь помочь», но он знал, он знал, что есть что-то, что поможет ему вернуть Баки его горящий той неиссякаемой энергией взгляд.
Но худшее для них было впереди. Стив вернул его, единственного человека в своей жизни, которого он по-настоящему смог полюбить, не так, как Барнс любил ту девчонку, с которой они смеялись на летней веранде в тот вечер перед объявлением войны, но затем — ублюдский щелчок пальцев, и Баки превратился в скудную кучку пепла, развеянную ветрами Ваканды. Так, будто его и не существовало никогда, а Стив просто выдумал себе образ идеального Джеймса Барнса и ежеминутно поддерживал в голове этот образ мыслями о том времени, когда они были детьми. Может быть маленький Роджерс в тридцатом году просто устал бороться с постоянным одиночеством и придумал для себя друга, настоящего, преданного, до безумия необходимого.
Когда Баки пеплом беспомощно рассыпался за спиной у Стива, капитан не успел посмотреть ему в глаза. К тому времени, как он обернулся, лицо Баки уже распалось мелкой дымкой, и только голос, произносивший его имя, стучал в ушах, отдавался отзвуками по всей голове, намереваясь пробить черепную коробку. Роджерс на секунду подумал, что если собрать все остатки праха и прижать к себе, словно обнимая, то, возможно, у него еще будет шанс вернуть Баки. Его последнее слово, «Стив», излюбленной пластинкой пять лет крутилось ежечасно в его голове, не изнашиваясь, не теряя смысла.
Он думал, что убийство Таноса сможет что-то исправить. Он правда надеялся. Иногда Стив слушал выживших из группы поддержки, в которой стал невольным куратором. Люди рассказывали ему о родных, о том, как потеряли кого-то очень близкого, и о том, как они живут теперь. Стив говорил:
— Мы должны двигаться дальше.
Но никто не собирался двигаться дальше, потому что некуда было двигаться. Как он, Стив, мог смириться и идти дальше, если каждую ночь он сломанной кассетой прокручивал в голове первые минуты после битвы с Таносом, и корил себя, недостойного, за то, что остался здесь дышать пылью миллионов исчезнувших. Баки всегда был тем, кто хотел повидать мир, испытать его на себе, в то время, как Стив был больным, маленьким ребенком, оставленным сверстниками далеко позади. Да что там, бывали дни, когда он даже не мог подняться с постели без посторонней помощи.
Стив колебался, стоя сейчас на платформе с гребаными Камнями Бесконечности в кейсе. Его друзья, живые, спасенные, смотрели на него, терпеливо выжидая новый прилив решительности. Глаза Сэма теплые, они всегда, с первой их встречи смотрели на капитана с уважением, но сейчас в них остался лишь приятельский огонек и безграничная вера в своего лидера. Сэм улыбался. Широко, как могут улыбаться, наверное, только дети. Глаза Баки смотрели на него с неуверенностью, нетерпимостью, в них не было прежнего холода Зимнего Солдата, один лишь страх, непонятно откуда взявшийся только тогда, когда они наконец-то победили. Лицо Барнса все еще выражало жестокость, напряженность, и снова распахнутые широко глаза-стекляшки были наполнены чем-то, что Стив никогда не мог разобрать. Так же точно он смотрел на него, когда Роджерса избил какой-то кретин в темном бруклинском тупике. Когда Стив увидел Баки, живого, решительно выбегающего из портала Стренджа, он снова почувствовал себя ребенком. Ему снова захотелось сорваться с места, подбежать к нему, прижаться губами к соленым губам и хотя бы на минуту забыть о том, что сейчас над ними давлеет необузданная мощь Таноса. Стив думает, что может быть у него есть время броситься к Баки и поцеловать его прямо сейчас.
***
Сбившееся дыхание не дает сержанту Барнсу покоя, когда Стив исчезает с платформы. Он только плотнее складывает руки на груди, возможно, надеясь, что это вернет мимолетные объятия лучшего друга. Проходит всего несколько секунд, но Баки начинает паниковать, потому что — боже, Барнс, ты такой глупый, остановись, — он продолжает думать о том, что Стив может остаться там, с ней, захочет прожить нормальную спокойную жизнь, потому что чертовы путешествия во времени теперь возможны. По истечении указанного срока, отведенного для возвращения, Брюс заметно нервничает, и Баки обессиленно закрывает глаза. Он может слышать шум крови в ушах, размеренное биение своего сердца, но именно в этот момент ему так отчаянно хочется услышать голос Стива. Сэм говорит ему что-то совсем рядом, но он не слышит, потому что сейчас это не важно. Баки думает, что пора бы уже уйти отсюда, прочь от этой навороченной машины времени, но чувствует, что ноги словно приросли к земле, и он, весь такой обездвиженный и уязвимый, готов снова рассыпаться пеплом. Внезапная вспышка света заставляет сильнее зажмурить глаза, и облегченный вздох Сэма прерывает установившуюся тишину. Он не хочет открывать глаза. — Бак. Не хочет. — Бак, ты в порядке? Барнс шумно выдыхает. — Ты мог остаться, — голос выходит немного дрожащим, то ли от напряжения, то ли от нехватки воздуха в легких. — Я знаю. — Почему ты вернулся? У тебя могла бы быть жизнь, о который ты всегда мечтал, — бормочет Баки, все еще не открывая глаза. — Говорил же тебе Старк пожить нормальной жизнью. Поселился бы там с дамой, навроде Пегги, в сороковых годах, и не возвращался бы в эту дыру... Прикосновение теплых ладоней к его лицу заставляют Барнса замолчать. — Пожалуйста, Баки. Открой глаза. От того, как Стив на него смотрит, Барнсу становится почти физически больно. Удивительно, как герой, достояние Америки, может выглядеть так сентиментально-глупо и искренне, и от взгляда этих прозрачно-чистых голубых глаз у Баки снова, как в юности, перехватывает дыхание. Это слишком интимно, слишком эмоционально и чертовски близко, и Барнс успевает подумать о том, что, его старое столетнее сердце может не выдержать. — Я всегда буду с тобой, — голос Стива звучит мягко и непривычно низко. — Когда я был там, я думал только о том, как бы вернуться сюда. Ты не представляешь, что я чувствовал, когда ты погиб. Неужели ты думаешь, что я бы остался в прошлом, где ты мертв, сейчас когда наконец смог вернуть тебя? Баки неуверенно ведет плечами, привычно складывая руки на груди, но Стив продолжает: — Я с тобой до конца, помнишь? Я люблю тебя, Бак. Я люблю тебя, поэтому просто не смог бы выбрать спокойную жизнь в прошлом, зная, что ты здесь. Я всегда выбираю тебя. Теперь Барнс чувствует, что окончательно смущен. Он очень надеется, что Сэм и Брюс куда-нибудь исчезли или хотя бы для приличия отвернулись. — Звучит достаточно убедительно, — Баки улыбается. Впервые за долгое время он улыбается по-настоящему. Стив усмехается, бережно обводит большим пальцем линию выделяющихся на исхудавшем лице скул. — Так мне уже можно тебя поцеловать? — произносит он, подаваясь вперед, и безотказные искорки в его глазах заставляют Барнса еще шире улыбнуться. Когда этот замшелый старик Роджерс научился так смело флиртовать? — Ну не знаю, — с деланной серьезностью отвечает Баки. — Мне нравится слушать, как сильно ты меня любишь. — Я мог бы это показать. — Идиот, — смеется Барнс, притягивая Стива к себе за ворот дурацкого костюма. Роджерс целует требовательно, напирает всем телом, и у Баки окончательно сносит крышу. Слишком долго он ждал, слишком много он потерял со времен той глупой войны, поэтому сейчас охотно принимает то, о чем мог только мечтать с тридцатых годов. Стив дышит тяжело, зарывается пальцами в длинные волосы на затылке, жмется ближе, углубляя поцелуй. Барнс думает о том, что если до этого Сэм и Брюс не смотрели, то сейчас едва ли могут упустить такое представление. Когда он отстраняется, Баки чувствует его горячее дыхание на своих губах, и понимает, что даже выдержки суперсолдата не хватает на то, чтобы сдерживать переполняющие его эмоции. Стив улыбается, и кажется от этого совсем юным. — Ты плачешь? — спрашивает он, на миг возвращая их в тридцать второй. — Вздор, Роджерс. Разве мама не учила тебя тому, что обманывать старших плохо?
