Бросай курить

— ... ну, и он, короче, месяц потом боялся декану на глаза попадаться, — Петька, называемый в тесном кругу всего универа Печкой, затянулся и зашелся хриплым кашлем. Дым хлынул из носа и рта, как у японского сказочного дракона. Тем не менее, его патриотично называли Печкой.  Очередную несмешную и ужасно пошлую историю Юра прослушал, хотя смотрел прямо на однокурсника. Тот иногда хмурился и вопросительно вскидывал брови, замечая, что взгляд его пристальный и какой-то тяжелый, но ничего не спрашивал, полностью увлеченный своей байкой. На самом же деле Юра даже не видел его: он смотрел сквозь, а то, что Петька оказался на пути его взгляда — его проблемы. Смотрел на Петьку, а видел только Пашу. Его серый свитер маячил лишь на периферии, но, казалось, заполнял весь мир, не оставляя шанса хоть какой-либо иной картинке пробиться в мозг. Еще немного, и Каверин точно бы коснулся его локтем — они стояли близко, прислонившись к зеленой стене запасного выхода. Юру разрывало от мысли об этом, а еще — о том, что он не отодвигается, хотя недавно бросил курить и жаловался, что теперь терпеть не может сигаретный дым.  Он наконец отвел глаза и вздрогнул, зашипев от обжигающей боли. Жалкий окурок выпал из пальцев, рассыпаясь на лету. Он бездумно наступил на него, укусив себя за обожженный палец, скорее по привычке, чем действительно желая приглушить боль. — А сколько времени? — вдруг спохватился Печка. — Без пяти, — лениво откликнулся Паша, и Юру словно током ударило. Он быстро взглянул на Каверина. Тот ответил взглядом, на дне которого Юра искал и боялся найти хоть что-то помимо обжигающего и такого ненавистного спокойствия. Не нашел. — Ну, побежал я, — засобирался Печка, — а то у меня с преподом... забыл, как зовут... нелады у меня с ним. Он торопливо потушил сигарету и, подхватив перекинутую через перила лестницы ветровку, и скрылся за дверью.  По лестнице гулял сквозняк, где-то внизу послышались шаги, но быстро затихли. Что-то глухо стукнуло. Юра не оборачивался, зная, что все равно ничего сказать не сможет. Рука потянулась в карман. — К твоему сведению, у нас тоже пара, — заметил Паша насмешливо, — хочешь "не лады с преподом"? Я хочу тебя. Сейчас. — Мне уже нечего терять, — махнул рукой Юра, улыбаясь, как ни в чем не бывало.  Он повернулся к нему и невольно сделал шаг навстречу. Юра искренне боялся остаться с ним наедине, но и очень этого хотел. И вот теперь, когда выпал шанс, он не знал, что ему предпринять.  Секунды утекали сквозь прорехи в его былой решительности. Хотя, позвольте-ка, когда это он был уверен в своих действиях?  Паша встретил его движение еще одним спокойным, но что-то явно таящем в себе взгляде. Или показалось?  Юра совершенно не представлял, как Каверин отнесется к тому, что в следующую секунду он окажется совсем рядом — примерно на таком расстоянии, чтобы, поднявшись на носочки, можно было его поцеловать. А лучше еще и прижаться. Самое смешное, что он сам оказался прижат. К стене. Он попытался вдохнуть, но грудь сдавило, причем не только навалившемся Кавериным. Что это могло означать? Конечно, его беспокоил этот вопрос, но больше всего его именно в данный момент занимали чужие губы и чужие руки, каким-то необычайным образом умудряющиеся быть повсюду.  Целовались долго, почти отчаянно. Юра, чувствуя просыпающуюся наглость, залез Паше в волосы, кусал его губы. Паша не оставался в долгу, и Юра слишком отчетливо ощущал каждое прикосновение под толстовкой.  Голова слегка кружилась. Ног он не чувствовал примерно до колен, да и не мог точно определить, удержался бы на них, не придерживай его Паша. Очень любезно с его стороны.  — Паш? — выдавил наконец Юра, когда Каверин слишком резко отстранился, — и как это понимать? Тот сначала одернул свитер, кажется, полностью поглотивший его мысли, потом пригладил волосы и только тогда поднял глаза на Юру. Юра свои тут же опустил. Дрожь поднималась откуда-то снизу.  — Если бы я знал, я бы тебе обязательно сказал, — он пожал плечами. Юра, прикусив губу, непонимающе нахмурился. Ему показалось, что он ослышался. — Что? — Опаздываю, — Паша бросил взгляд на часы, — и ты, кстати, тоже. Советую поспешить. И да, бросай курить, дымом уже разит, как от Печки. И просто ушел, даже не обернувшись. Дверь хлопнула от сквозняка, заставив Юру вздрогнуть. Несколько секунд, а возможно и минут — он плохо осознавал время — Юра не мог сдвинуться с места. Да и не хотел. Мысли били по вискам, заставляя невольно прижимать к ним ладони, чтобы хоть как-то их заглушить. Он все еще ощущал тепло чужого тела, некоторое время находившегося слишком близко. Вскоре ему начало казаться, что все это сон и ему лишь привиделось.  О боги, почему все так сложно. Но он ведь сам его поцеловал. Значит ли это... Он тряхнул головой, оглянулся. Все еще зеленые стены с трещинами и похабно-филосовскими надписями, мутное окно над лестницей и сквозняк. А ведь пара уже идет. Преподаватель и правда был строгим. Не терпел пропусков, про автоматы и слышать не хотел, да и опоздания не входили в разряд допустимых вещей. Не пустить — самое безобидно, что он мог сделать. Ничего это не значит.   Таблички на дверях кабинетов мельтешили перед глазами, солнечный свет расходился ломанными, рябящими полосами на рваной мозаике линолеума. Просто кратковременная вспышка. Может, просто захотелось проверить еще раз. Или просто помучить.  Второй вариант казался менее правдоподобным, но и неожиданно более привлекательным. Тут, по крайней мере, не может возникнуть мысли, что Паша лишний раз убедился: к Юре его совершенно не влечет. Нет, эксперимент — жестче, чем желание подразнить. Меньшее из двух зол, но так больно делать было необязательно.  Дверь хлопнула за спиной, и все обрывки выдуманных оправданий сплелись в один невразумительный клубок, который в совокупности с нечленораздельным произношением производил отпугивающее впечатление. Но почему-то прокатило. Наверное, мертвенная бледность и потерянное выражение глаз, в которых отражалось явное нежелание разговаривать сейчас с кем-либо одушевленным, добавили правдоподобности. Ему даже не сделали замечание. Только обеспокоенно покачали головой.