мы-же-на-ты

      Санса точно знает, что делает, когда заставляет Тириона чувствовать себя самым умным — самым лучшим.       Его голова как тесный каменный мешок. Рядом с высокой леди Винтерфелла в нём хватает места лишь паническому удушью. Выйдешь — умрёшь, а в своём уме всё равно не останешься. Когда эти губы играют улыбкой в ответ на его браваду, они пугают или испытывают? Отекают свечи, и талый хребет гнется от предвкушения загнанной меж позвонками стали. К чему бывшим супругам притворство, мы же на "ты"? Санса берёт в руку кинжал и держит его на виду: у нас ничего не вышло бы. Ваш долг перед драконьей Королевой всё осложняет... А Тирион держит вторую её руку, целует и молится Семерым под какофонию леденящих душу звуков, с которыми мертвые рвут плоть живых, — молится, чтобы боги защитили Сансу. Эта девушка лучше, чем он мог когда-либо вообразить.       Её красота сияет ярче смерти. Однако бледным пунктиром на лице леди-Правды написано коварство. Оно словно оспа. Словно каждый, кто насиловал её тело, терзал душу, принуждал и использовал, — оставлял на коже старшей дочери Старков свои чумные хвори. Тирион боится не заразных болячек, а прошлого в их анамнезе. Боится спросить напрямик и услышать именно то, что уже не раз приходило ему на ум. Впрочем, равноценно и в его молчании Сансе не излечиться — нет нужды глядеть на неё, затаив дыхание.       Даже умные мужчины готовы на глупые поступки ради женщины. Даже самыми лучшими из них легко управлять, держа на поясе ключи от королевства пленительного страха.       Выбравшись на свет, Тирион щурится от рези в глазах. Сражение погибло. Но ещё не осела пыль, и рассвет теряется в подкопченных клубах этого неестественного тумана. Всё, что было потеряно, и всё, что удалось сохранить, кажется неважным — он опустошён. Тирион заглядывает внутрь, ища хоть малейший резон передвигать дальше ноги, вздымать свою мизерную грудную клетку, думать, но замечает только прореху на одежде, оставленную кем-то из оживших пращуров Старков. Висящий лоскут прямиком напротив сердца.       — Ваш камзол, — теперь замечает и Санса, последней поднимавшаяся по ступеням крипты.       Тирион растерянно оборачивается. Ему открывается особенный вид: вокруг портрета девушки ореолом светлеет небо. На плечах лежит тишина. А за спиной её и у ног вьётся дым, лежат руины северной стены замка: груды камней, мертвых лошадей, мертвых людей и мертвых мертвых. Она будто королева на вершине могильного кургана.       — Это ерунда, моя леди.       — Главное, что вы целы. А камзол легко починить.       Когда из складок юбки появляется катушка овечьих ниток и иголка, это простая женская предусмотрительность, или она заранее знает? Ржавый смог скребёт горло. Тирион думает, что в этом простом платье и с волосами, заплетенными в тугую косу, Санса как никогда воплощает собой леди Кейтилин.       — Ваши родные сражались в битве, они где-то рядом, — кашлянув, говорит Тирион. — Не хотите сперва позаботиться о них?       — Мне страшно даже под ноги смотреть.       Её вымороженный взгляд полностью принадлежит бывшему супругу.       — Тогда закройте глаза.       Тирион точно знает, что Сансе не нужны ни его благородство, ни оберегающий плащ на плечах. Но задыхаясь в сладостном удушье, он уводит её с поля боя. Рука в руке, душа в душу. Все чувства обострены, и ноги сами плывут над промёрзлой землёй, по пути бережно огибая трупы. Однако и в замке стынет это ужас. Не встретив ни единого выжившего, Тирион заводит Сансу в чьи-то пустые покои и лязгает изнутри задвижкой. «Что если на весь Север, какой можно охватить взглядом из крошечного оконца, они последние?» — нелепая мысль, ведь по меньшей мере в крипте с ними спаслись ещё люди. Они ведь живы! Но тишина уродует смысл, искажает реальность. Тишина — это саван беды.       Санса тоже напряжена. Игнорируя стулья и табуретки, она опускается перед Тирионом на колени и погружается в работу. Добровольное чучело стоит, как на иголках, терпит прикосновения. Набитый соломой лоб покрывает испарина. Ему не нужно вино. Ему не нужно иное тепло. Он возьмёт на веру каждый благожелательный жест и добровольно примет эту отраву. Выдержку льва выворачивает, тянет, покрывает расчётливыми стежками. В предвкушении того мига, когда Санса загонит иглу дальше одежды, глубже; протянет нить насквозь через него и, прошивая обратно, вдруг заденет рукав своего платья… Хотя бы рукав её пусть тоже притянет этим пунктиром — притянет к нему воедино.       — Это невозможно! Дай, я сниму эту чертову штуку.       Освободиться. Скинуть с плеч наваждение. Тирион тянется к шнуровке камзола и задевает локтем мягкую грудь.       Однако Санса непоколебима.       — А вы разве совсем не переживаете за свою драконью Королеву? — не замечая смущения напротив, спрашивает леди Старк. — Вдруг она тяжело ранена, и только вы могли бы найти и спасти её.       Когда волчица говорит о Дени, она кажется ещё холоднее и презрительнее.       — У Дейенерис много слуг. Полагаю, что среди армии её подданных и почитателей уже нашелся тот, кто о ней позаботился. В конце концов, ваш брат всегда рядом, — Тирион морщится, чувствуя короткий, мстительный укол. Наверное, он заслужил. — Где вы научились так искусно управляться с иглой?       — Здесь, в этом замке.       — Разумеется.       — Это единственное, пожалуй, чему я здесь научилась.       Когда работа над починкой камзола доведена до победного узелка, Тирион отмечает руку девушки благодарным касанием губ. Ему нужно сбежать от неё.       — Так целовать можно только в крипте, полной живых мертвецов, — потрошит душу Санса. — Только в жутком каменном склепе…       И всё, что они пережили в подземной ловушке, нахлынывает с прежней силой.       Предсмертные визги людей. Рёв мертвецов. Грохот прорываемых изнутри усыпальниц и сотрясаемые неведомой силой стены... Так дрожат её ресницы теперь. Тирион набрасывается на приоткрытые губы Сансы так, словно только они могут спасти его. Дистанция длиною в Закатное море за мгновение становится короче мысли об осторожности. Тирион наваливается на девушку, а она всё отклоняется, отчего-то вцепившись в его плечи, утягивая за собой. Боль изживает из головы все мысли, оставляя лишь желание. Ему нужно чувствовать всю её — сжимать грудь через ткань платья, найти большим пальцем сосок, тереться о мягкое бедро, как неумелый, распалённый подросток. Санса издаёт рваный стон, когда Тирион припадает губами к её шее, выгибается ещё сильнее. А он дрожит как в полубреду. Неужели, это происходит с ними взаправду?       Всё замирает.       «Ты действительно хочешь этого так же сильно, как я?» — спрашивает взглядом Тирион тогда, когда почти уже поздно о чем-либо спрашивать. Санса отрицательно мотает головой. Она кажется чем-то напуганной, впрочем, Тирион уже отступил. Утерев со лба лихорадку, он согласно выдыхает:       — Нет.       — Я много раз представляла, как оно могло бы быть, — грустно улыбается Санса. — Но ничего не будет.       — Почему?       Вопрос слетает с губ оставленного супруга сам собой. Его ещё не опавшее возбуждение требует разрядки; требует залатать или зализать пунктиром каждую трещинку.       — Вашей Королеве нужен десница больше, чем мне нужен…       — Добрый и честный муж? — торопит Тирион.       — Неужели отважного Ланнистера страшит одна мысль о том, что кто-то полюбит его и за меньшее?       — Я не такой, как другие Ланнистеры. И я точно знаю, что я такое, Санса.       — Мы оба знаем. Что ж, целуйте руку, — говорит она, встает и с достоинством протягивает ладонь. — Так вы целуете меня в последний раз.