уйти или остаться?

В чём смысл? В чём смысл продолжать пытаться «жить», когда с каждым днём становится всё хуже и хуже, больнее и больнее?

Люди привыкли романтизировать всё, что только глаза видят, а уши слышат: будь то психические расстройства, болезни или преступления, что случаются от "великой любви". боль для людей – нечто красивое и эстетичное, а чужая боль – слаще чистого мёда. На самом деле, психические расстройства – это пугающая туча боли и страхов, что сидит в головах людей и разрушает их изнутри, сводя с ума и заставляя терять самих себя в пучине отчаяния; преступления из-за "великой любви" – всего лишь жалкие, ужасные поступки людей, которые прикрываются высоким чувством, выставляя себя чёртовым недо-героем какого-то замызганого романа для домохозяек; а болезни.. Это просто самое ужасное, что может произойти.

Эта болезнь считается бредом, вымыслом, сказкой; чем-то таким далёким и неизвестным, пугающим и одновременно чарующим. Но люди никогда не воспринимали "ханахаки"*, как что-то серьёзное, реальное; Как то, что убьёт, разорвёт тебя и твои лёгкие изнутри, заставит кашлять кровавыми лепестками синей незабудки, что доставляют боль сильнее самых сильных ударов. Эту боль ничем не описать и не с чем сравнить, ведь человек чувствует её на протяжении всего времени, пока не умирает или не добивается взаимных чувств, что бывает крайне редко. Чимину ли не знать, о какой адской боли идёт речь? Тот болен на протяжении трёх лет, пятидесяти двух дней. Стоит ли говорить о часах, минутах и секундах? Иронично, что единственный человек, способный реально помочь бедному парню, встречается с его лучшим другом – Чон Чонгуком.

Мин Юнги.

Как удар под дых, да так, что не дышать. Это имя на сердце выжжено и кровью собственной обливается от одного лишь мимолетного упоминания. Одного взгляда в его сторону хватает на несколько дней и бессонных ночей, которыми Пак загибается от лепестков. Это имя, как мантра, повторяется всё чаще и чаще, доходя до безумия, до "Пожалуйста, полюби" и "Прошу исчезни, я умру". Лишь "Мин Юнги" в голове, в сердце; думать – больно, но перестать – невозможно, а пробовал ли? Ослепительная улыбка дёснами, лисьи глаза, сухие жёсткие не раз окрашенные волосы, что были для Чимина самыми мягкими на свете. Его образ преследует Пака повсюду. даже голос или смех, который может послышаться на улице за углом; в пустой квартире — слуховые галлюцинации. Юнги словно тенью ходит за ним по пятам. А для чего? Вдоволь помучить мальчишку за его чувства? Но кто же знал, что он влюбится именно в него. Мы не властны над тем, что рождается из глубины души, и не выбираем человека для хранения сердца. Иногда приступы кашля настолько сильны, что земля уходит из под ног, а голова словно набивается ватой. В эти минуты Пак винит Юнги во всех бедах, страданиях: от "Если бы тебя не было, я бы не мучался" до "За что ты такой?". Но стоит всему утихнуть, когда последние кровавые лепестки касаются пола, как он приходит в себя, а в голове появляется мысль, что никто не виноват в том, через что ему приходится проходить каждый день. И никого в этом винить не стоит: виноватых нет, никогда не было и не будет. Мы не властны над своими чувствами и совсем не контролируем их появление. И Чимин это прекрасно понимал, жаль, что поделать с ними ничего не мог. Проглатывая комок, застрявший в горле, и, сдерживая слёзы, он сжимал ладони в кулаки, впиваясь ногтями в нежную кожу, и повторял про себя, что когда-нибудь эти муки закончатся. Как всегда шумная компания, вечер пятницы и боль. На фоне звучит какая-то песня на иностранном языке, над переводом которой никто никогда не задумывался, ведь всё всегда судят по обложке, не имея желания копнуть глубже, не видя какого-то в этом смысла, да и желания, собственно, тоже никогда не наблюдалось. Скромных размеров гостиная, совмещённая с миниатюрной кухней, но с лёгкостью поместившая в себе семерых молодых парней; журнальный столик, заваленный каким-то мелким хламом; удобный большой диван, напротив которого стоит достаточно габаритных размеров плазменный телевизор на комоде, хотя кто его включает в наше время? В комнате присутствует едкий, не особо приятный запах табака и дым от сигарет, которые курит Тэхён, наплевав на пожарную безопасность, да и, вообще, наплевав на всё и вся. На барной стойке стоят банки от какого-то не особо дорого светлого пива, несколько были пусты, а другие, полные, перемещались в руки Намджуна и Хосока, в миг отправляясь обратно, только опустевшими. Джин то плавно, то резко двигался под треки, сменяющие друг друга, и изредка прикладывался к бутылке, такого же ценового сегмента, что и пиво, виски, выпивая его так, будто простую воду хлыщет. И главная головная боль Чимина — Мин Юнги и лучший друг Чон Чонгук. Проблема, от которой у Пака ночные истерики, цветы растут в лёгких, да кашель кровавыми лепестками, такой, что аж глотку похлеще стекла режут, нежную плоть полосят кровавыми порезами. Взгляд только на них устремлён, ни одно движение без пристального слежения от Пака не уходит. Вот Чонгук кладёт свои руки на талию Юнги, а тот ему так счастливо улыбается, что аж глаза почти закрываются. Жаль, что не Чимину эта улыбка направлена. Жаль, что не он его трогает, да и, вообще, не имеет возможности прикоснуться к бледной коже, ведь уверен, что та мягка и горяча на ощупь, сладка на вкус и пахнет приятнее всего на свете, и из-за этого ломает. Ломает, да так сильно, что задыхаться начинает, лепестки во рту чувствует, проглотить их пытается, а их всё больше становится. А сейчас Чон парня на колени тянет, сесть заставляет, а тот и не против, тянется, ластится, словно кот; трётся и целует у всех на глазах, готов отдаться, подчиниться прямо здесь и сейчас. "Пожалуйста, молю, мне больно, прекрати" – звучит у Пака в голове, только вслух сказать не может – кашлять начинает. Закрыв рот ладонью, чувствует, как кровь по пальцам вниз стекает, норовя белоснежный ковёр под ногами пятнами неаккуратными запачкать. Рука от лица отнимается, осторожно очень, чтобы никто ничего не заподозрил, а за ней ниточка слюны с кровью перемешанная тянется, замечая, что пара лепестков приклеены к ладони. Немного поморщившись, Чимин чувствует, что скоро опять накроет, поэтому резко встаёт с дивана, хотя хотел плавно, чтобы не привлечь лишнего внимания, которое ему сейчас ой как не нужно, и быстрыми шагами в ванную следует, где, закрыв дверь слегка дрожащими руками, встаёт перед раковиной, в новом приступе кашля склоняясь. Чонгук, хоть и был полностью сконцентрирован на своём парне, не смог не заметить странное поведение лучшего друга. Переместив Юнги со своих коленок на диван, он успокоил юношу фразой, что скоро вернётся, и, оставив поцелуй на столь желанных сладких губах, вышел из гостиной. Нашёл друга тот не сразу: сначала ему пришлось обойти все комнаты и только после этого до ушей Чона дошёл, довольно болезненный, звук кашля, который заставил того двинуться к двери, ведущей в ванную комнату. — Чим, у тебя всё в порядке? – спросил Чонгук, предварительно постучав в дверь, а после попробовал открыть ту, но она не желала поддаваться его манипуляциям. Тихо прошипев, молодой человек постучал вновь, но уже более настойчиво, ведь кашель за дверью лишь усилился, – Хён, открой дверь. Может, я смогу чем-то помочь, – голос у Чона слегка дрожал от волнения. Он не знал, что сейчас творится с его другом, а в голову ненавязчиво лезли самые ужасные мысли, через все потуги парня не желающие покидать "насиженные места". "Мне ты уже ничем не поможешь", — с грустью пронеслось в мыслях Чимина, который лишь хмыкнул и болезненно скривил губы в улыбке, по которым тонкими струйками стала стекать густая бордовая кровь вперемешку со слюной, в слух произнося совсем другое: — Чонгук, всё в порядке. Не волнуйся, – Пак смотрит в зеркало, осматривая свое болезненного вида лицо и хмурится - устал врать, – Пару дней назад простуду подхватил, вылечиться никак пока не получается, – прерывается, сплёвывая кровь в раковину, сразу же включая кран, желая поскорее избавиться от кровавых разводов, что порядком надоели, ведь каждый день смотреть на них - обыденность, – Ты иди к остальным, я скоро присоединюсь. Ложь. Если подумать, то что ещё ему остаётся делать? Выложить, как на духу, всё младшему? Признаться, что давно влюблён в его парня и теперь бьётся в агонии каждый чёртов день, думая о нём? нет, этого никто не должен знать. Остаётся одно — без зазрения совести лгать окружающим, что с ним всё хорошо; что это простая простуда и она скоро пройдёт, благодаря таблеткам. И, хорошо, что он, говоря всё это, не смотрит в чужие глубокие глаза. Врать Пак не умел, его всегда выдавал именно взгляд, ведь глаза – зеркало души, а душу он открывать не хотел, поэтому был благодарен, что между ним и другом сейчас преграда в виде двери. — Слабо верится в твои слова, – себе под нос пробубнил Чонгук, чтобы Пак его не услышал, и устало потёр переносицу. Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, дабы привести в порядок разбушевавшиеся нервы, молодой человек опёрся спиной о дверь и прикрыл глаза, – Всех сейчас интересует только выпивка. Они не замечают никого и ничего вокруг, кроме неё. Я с тобой останусь, на тот случай, если тебе хуже станет: могу за водой сбегать или ещё за чем. — Куда уж хуже, – одними губами прошептал Чимин. Настойчивость друга его забавляла, но бывали такие моменты, когда он чувствовал раздражение. Например, как сейчас. Вот чем этот упёртый баран мог ему помочь? Остановить появление лепестков в лёгких? Да, это ему под силам, но тогда придётся расстаться с Мином, с которым он не первый год, да и чувства у них настоящие, сильные. Набрав в ладони холодной воды, Чимин умыл лицо, стирая кровь, лепестки цветка с губ и подбородка, – А как же юнги? Оставишь его одного? — А что Юнги? – губы Чона расплылись в ухмылке, а сам он со стороны был похож на довольного кота из "Алисы в Стране чудес", только мурчания не хватает, – Ему сейчас полезно побыть одному: у него растёт возбуждение в геометрической прогрессии и желание наконец оседлать своей упругой задницей мой член. Он как с цепи срывается, когда я где-нибудь задерживаюсь или просто затягиваю прилюдию. От такого тела попробуй оторваться: тонкая талия, гладкая бледная кожа, стройные ноги, острые ключицы. Кровь в жилах стынет, – брюнет сглотнул вязкую слюну, ясно представляя, как будет втрахивать свою вторую половинку в матрас, а Чимин вновь над раковиной сгибается и загибается от кашля, который горло царапает, но кашель заглушала льющаяся из крана вода, не давая кому-то услышать, – Меня всегда удивляло, как в нём могут сочетаться две совершенно разные личности: мягкий, ранимый, нежный, заботливый котёнок и ревнивая, конфликтная, истеричная сучка-язва. А любит он... Искренне, по-настоящему. Действия и взгляд доказывают. Мне с ним так пове... Тот прерывается на полуслове, ведь договорить Чону не дал Чимин, который, взяв себя в руки, оторвался от раковины, щёлкнул дверным замком и с силой открыл дверь. Да так, что, оперевшийся о неё спиной юноша, отлетел к стене, сильно ударяясь затылком, а после падая. Рассказ друга подействовал как красная тряпка на быка: после него хотелось рвать и метать; а самый главный пункт был: свернуть шею рассказчику, чтобы никогда больше не испытывать ту боль и гнев, охватившие молодое тело и разум. — Может уже хватит? – срываясь на крик, сказал Чимин, – Твой Юнги у меня уже поперёк горла стоит. И я сейчас не образно, – раздражённо выдыхает - от крика горло ещё сильнее саднит, – Мне эти лепестки уже в кошмарах снятся вместе с твоим парнем. Ты вообще знаешь какого это — любить безответно?! – тот, кажется, в истерику впадает, но тут же себя отдёргивает и продолжает тихим раздражённым тоном, сжимая кулаки, – Знаешь, какого это — хотеть касаться кожи человека, зная, что он твоим никогда не будет? Хотеть попробовать его губы на вкус? Завладеть сердцем, душой и телом? Радоваться каждому моменту, когда ваши взгляды пересекаются, а потом искать укромный, безлюдный угол, чтобы никто не видел, как ты кашляешь кровавыми лепестками? – Пак в словах захлебываться начал, а может и в своих травмированных чувствах, что, наконец-то, наружу вырвались, да только исцеления парень не получил, скорее новую порцию боли, – Хотя о чём это я. Иди ты к чёрту, Чон Чонгук. Чимин резко развернулся и столкнулся с хрупкой фигурой Юнги. Обняв его одной рукой за талию, тем самым предотвращая падение, их взгляды встретились: один смотрел с разочарованием и злостью, а другой с ужасом, болью и, кажется, чёртовым сожалением? у Уголок губ пака поднялся вверх: он жалок. был и будет. Вернув парня в вертикальное положение, тот обошёл его и хлопнул входной дверью, быстро спускаясь по ступенькам в подъезде вниз, желая скорее оказаться на улице. Сбегает. Чувства и атмосфера давили на него, а может во всём были виноваты горящие лёгкие, которые будто наружу прорваться пытались, рёбра проломив, да в пыль их стерев? Дышать с каждым шагом становилось сложнее: лепестков внутри становилось лишь больше и они забивали собой дыхательные пути, подбираясь всё ближе к горлу. Голова постепенно тяжелела, тело наливалось свинцом, а из глотки вырывались лишь хрипы и тихий свист. С трудом Чимину удалось добраться до дома, ведь умирать на улице — слишком хуевый несчастливый конец, даже для таких, как он. На утро вокруг тела собрались бы толпы зевак: кто-то смотрел бы на него с отвращением, кто-то с любопытством, снимая на камеры, а кто-то с сожалением и жалостью во взгляде. Зачем ему это? Лучше умереть дома — привычная домашняя атмосфера, тишина, да покой. Он был уверен, что умрёт сегодня. Пугало ли его это? Безусловно. Смерть была для всех, Чимин — не исключение. Смерть — это нечто загадочное, неизведанное, а люди боялись того, чего не понимали или когда не знали, чего ждать после неё: ад, рай, а может вечная пустота и нескончаемое одиночество? Стянув обувь, юноша кое-как снял с себя куртку, кидая её на пол, и, медленными шагами, пошёл в сторону спальни. Удивительно, что силы ещё не до конца покинули тело, и тот мог хоть как-то двигать конечностями, медленно, конечно, но хоть что-то. Дойдя до нужной комнаты, Чимин слабо толкнул дверь, буквально кидая себя в сторону кровати, медленно забрался на ту и лёг на спину. Взгляд от чего-то за потолок цепляется, не выдерживает и переводит на тумбочку, где рамка стоит с фотографией его нескончаемой боли и любви, а сам он в мысли свои проваливается, о Юнги думает — думать перед смертью о том человеке, из-за которого умирает – иронично, глупо и жестоко, не правда ли? Вспоминает их знакомство, как через пару дней влюбился в этого буйного парня, а после и узнал, что его парой является его лучший друг – Чон Чонгук. Первый раз за прожитые года он почувствовал себя разбитым. В тот день ночью у Пака и появилась новая подруга — ханахаки.* Ни в каком месте не красивая, наоборот, ужасная, страшная и жуткая, от неё кровь стынет в жилах. В прямом и переносном смысле; убивающая постепенно, принося неимоверно сильную боль, страдания и мучения, она будто наслаждается этим, с ехидной улыбкой наблюдает, как люди в агонии бьются в последний миг своей несчастной жизни. Пак кашляет, в крови захлебывается, а лепестки лишь душу терзают, ведь любит. До самой смерти, чёрт подери, любит. Ненавидеть себя начал в последние секунды жизни, ведь даже испуская последний выдох, тот о Мин Юнги думает; любит его сильно, преданно, до самого конца расставаться с любовью к нему не хочет. Шанса выжить себе не даёт и даже не задумывается об этом. С любовью к Юнги плохо, а без неё, кажется, невыносимо. Последний, с трудом сделанный, вдох, глаза плавно закрываются и молодой человек погружается во тьму. Она липкими холодными щупальцами обвивает его тело и утаскивает в глубь; туда, откуда выбраться сложно: кому-то нереально вообще, а кто-то, борясь, возвращается обратно в мир, пестрящий большим количеством красок, эмоций, чувств. Последнее, что видит молодой человек перед тем, как погрузиться полностью — это Юнги. Его хрупкую фигуру, лисьи глаза, мягкую улыбку дёснами. "Я люблю тебя, Юнги" — шепчет, руку к образу протягивая, который, стоит пальцам коснуться щеки, в воздухе растворяется. По щеке катится одинокая слеза, на губах застывает расслабленная улыбка. Он смог признаться. Пускай это слышал лишь образ; заветные слова сказаны, умереть можно со спокойной душой, лёгкостью на сердце. Лёгкие Пака выпускают свою последнюю порцию кислорода, которую тот Мин Юнги отдал.

Перед смертью, к сожалению, не надышишься.