Ne StESnYaYsYA

      — Не стесняйся! — Всё, что говорит Данте; получается коротко и резко, прямо на выдохе. Он скользит, под не покрытой верхом одежды кожей перекатываются мышцы, а пальцы щелчками отстукивают ритм. Ему весело и легко, а музыка, кажется, льётся из каждого угла этой дешевой коммуналки. — Двигайся, двигайся, двигайся! Под припев песни он начинает танцевать ещё активнее, но сам себя останавливает, вытягивает руку, цепляет ладонью Вергилия — нет, просто смазано проводит всеми пальцами по плечу того. Его брат здесь — как серое статичное пятно, такое скучное и невписывающееся. Хотя, судя по цвету потрепанного тренча — всё же синее, а по электрическому свету лампы без люстры — даже мутновато жёлтое.       — Приходить сюда было ошибкой, — наконец выдает старший из братьев, молчавший какое-то время и просто наблюдающий за младшим, не выдавая при этом совершенно никаких эмоций. Только искусственный свет выделил резкими тенями его хмурое, отливающее жёлтым лицо.       — Ты только сейчас понял, ха? Шутка! Это — твой лучший день в жизни, ещё не понял? — Запал прошёл, но Данте продолжает расслабленно двигаться в такт музыке. В конце его движения превращаются в мерное покачивание. — Ладно, может, тут я перегнул. Под эту певицу — как ее? — не особо растанцуешься. Но! Чувак, это радио — либо потерпи, либо поищи какие ретро каналы.       — Твои способы разрядить обстановку утомительны, — раздаётся в ответ, и Вергилий просто отворачивается, чтобы уйти, и, чёрт возьми. Чёрт возьми.       — Стоя-я-ять! Струсил? Эта кухонька родилась для всяких танцевальных поединков, а не для драматичных сцен. И как раз твой уход сейчас вполне может стать верхом драматизма, а? Данте очень не хочет, чтобы Вергилий уходил. Но Вергилий не отвечает — смотрит на стены, а его спина прямая и почти по-военному ровная. Почему по-военному? Просто Данте пришло в голову именно это, но думать о таком как-то грустно. И попсовая музыка не побуждает больше танцевать. Может, и правда это всё было ошибкой. А потом Вергилий уходит. И правда. Всегда Верг его как-то находил: во всех бесконечных квартирках, в хостелах, даже на улице было дело. Это происходило редко и так коротко — всегда недостаточно. Данте всегда хотелось задержать брата ещё ненадолго, но это всегда сложно. Вергилий — что-то странное и неуловимое, непонятно зачем приходит, непонятно зачем уходит. И сегодня заявился совсем недавно. Явно не в порядке — на лице глубокие тени, будто он не спал сотню лет; губы, побелевшие оттого, насколько сильно их сжимают; впавшие щеки. Черт знает, чем он занимался до этого, но Данте уже просто не спрашивал.       — Ставлю чай, яростно делаю подобие семейного тёплого уюта, а ты присаживайся! Кушать нечего, начнём возвращать твои щёчки после зарплаты, — с напускным весельем говорит Данте, как только Вергилий появляется на пороге. И в небольшой кухне они сидят: Данте треплется обо всём подряд, пока Вергилий не избавляется от оцепенения и не начинает отвечать — колко, но отвечать. Завязывается всего один спор, и Данте почти счастлив. Болезненно, не по-настоящему. Но если не смотреть на чересчур прямую спину Вергилия, не чувствовать собственное нервно дергающееся колено, не обращать внимания на вскипевший чайник, который никто в этой комнате и не замечает (как все остальное), то кажется, будто это нормальный семейный почти-ужин. Будто Верг не пропадает на месяца и не приходит всего на день, а то и меньше. Будто Данте не ждёт его постоянно, будто Данте не устал от всего этого. И можно представить, что это не тёмные синяки на чужом болезненно бледном лице, а просто тени от лампочного света. Причудливые тени. И всё идёт хорошо — они обмениваются колкостями. Обычный разговор между братьями, ничего нового, Данте привык и даже любит это. …или нет? Просто в следующий миг он не выдерживает и с громким стуком кладет ладони на стол.       — Какого чёрта, Верг? — Спрашивает он, хотя знает, что нельзя. Правда нельзя, и Вергилий устало прикрывает глаза, и выглядит так, будто он не здесь, да и вовсе собой не является — так, незнакомое тело. — Где… ты был? Может, хватит уходить?       — У меня есть причины уходить, Данте, — Вергилий ничего никогда не рассказывает. Хранит какие-то свои тайны, молчит, злится, если начать лезть, просто уходит. И Данте это надоело. Он знает: нельзя держать, иначе точно уйдёт; но сейчас, вопреки всему опыту, ему кажется, что, может, всё будет по-другому. А, возможно, ему ничего не кажется. Наверное, он просто вдруг очень зол.       — Ты пропадаешь на тучу времени, — слова льются, льются, льются, — А потом заявляешься, как ни в чём не бывало, а я тебе чай должен делать!       — Хватит жаловаться. Что угодно, но только не твоё нытьё-…       — Муженёк с работы вернулся! — Перебивает, — Прости, ужин не сделал, можешь отлупить меня ремнём, каждого нашего ребенка, в суд не подам, да и ждать буду покорно, как собачка! — Данте расстроен. Он шутит, но это звучит горько, и он откидывается назад на неудобном стуле, и просто слушает, как его собственные пальцы по поверхности стола отсчитывают какой-то непонятный ритм. А потом ему становится стыдно за вспышку злости, которая наверняка выглядела жалко. Но ему так всё надоело. «Если уходишь, то уходи навсегда, кретин» — думает он, но вслух этого сказать не может. А потом просто включает музыку и притворяется, что ему весело. Спустя время — сидит в полном одиночестве на кухне, и вся жизнь его — скомканный никому ненужный листочек. Всё, на что он живет — заказы на убийства демонов, из-за того же всё его общение заключается в пустом трёпе со случайными людьми. Он танцует на работе, он танцует в барах, он танцует дома, он танцует всегда, и в этом нет ничего особенного: он просто любит танцевать. Но сейчас ему тошно, просто тошно от этого: музыка лишь впустую режет по ушам, а ещё он потерял всю семью в глубоком прошлом. Не просто родителей, но ещё и брата. Может, к нему является обычный призрак? Данте знает, что вскоре успокоится и плюнет на всё это. Заживёт как раньше, будет танцевать как раньше, и лишь иногда вздрагивать от звонков в дверь, надеясь, что это будет Вергилий.       — Ха… вот же лажа… Он роняет голову на руки и так продолжает лежать, вслушиваясь в музыку. Начинает играть что-то медленное и грустное. И, да, ему итак было плохо.       — Переключи на что-то весёлое уже, — бормочет он.       — Мне эта нравится больше, — Данте усмехается в собственную руку и глубоко вздыхает.       — Окей. Выключаем свет и начинаем страстно обниматься. Под такт этой нудятины. Сколько у нас времени?       — Пара минут, полагаю. Зачем свет?       — Чтобы ты не стеснялся, — он встает и его как-то лениво, устало приближают к себе. Свет и правда гаснет, но Данте не против и так -– он находит чужое плечо, тут же роняя на него свою голову. Глубоко вздыхает, а потом начинает раскачиваться, пытаясь нащупать ритм песни, но получается плохо.       — Я не чувствую стеснения, — Вергилий вообще не старается, и голос его глубокий и утомленный. Они покачиваются, задевая стол и холодильник в этой маленькой комнатушке, и это, этот момент — самая странная, но к тому же правильная вещь в жизни Данте.       — Твоя спина тверже камня, расслабься там, — Данте небрежно проводит ладонью по чужой спине, а потом крепко обвивает руками, когда вспоминает, что только Вергилий держит его. Это было не верно, зато теперь всё точно правильно. Всё встало как кусочки пазла. Вергилий одним движением проводит по своим волосам, и всё становится ещё вернее.       — Предлагаешь массаж? Я всегда согласен.       — Плата вперед, я слишком голодаю, чтобы делать что-то бесплатно! Музыка сменилась, но последнее, чего хочет Данте — прерывать из-за этого объятие. И оно, к счастью, не заканчивается, а играет что-то слишком веселое. Но их ритм — медленный и грустный.       — Нет, просто… просто останься, хорошо? Хоть какой массаж сделаю, — просит Данте, и его голос непривычно грустный. Он просто не хочет, чтобы Верг уходил опять, и, если он уйдёт, то теперь окончательно, теперь до него не дозовёшься. Данте это знает. Оттого и не хочет. Данте чувствует, как Вергилий кивает головой и прикрывает глаза.             Музыка льётся, а ладони Вергилия, Данте ощущает это через тонкую футболку, очень холодные.