Часть 1
1 мая 2019 г., 16:41
— Всю жизнь думал, что сдохну до пятидесяти, — говорит Гэвин. — В перестрелке какой-нибудь. Или въеду в столб нахуй, пьянющий такой, и чтобы у всего квартала свет на неделю отрубило.
Он сидит на теплом деревянном крыльце, у самой стены, вытянув худые ноги; края светлых штанин немного испачканы травяным соком. Заходящее солнце кладет на его лицо неровными пятнами красивый румянец и сказочно-апельсиновые блики. На досках — и где-то в траве, точно, неудачный взмах рукой — рассыпаны шашки.
Даже спустя столько лет он пытается обыграть Коннора.
(Спустя столько лет Коннор, конечно, научился поддаваться.)
***
Первое, что Коннор замечает — седина. И даже не тогда, когда она ласково тронула пергаментно-тонкие виски, на правом шрам, а когда волосы у Гэвина стали — странные. Не такие, какие бывают. Когда Коннор спрашивает у Хэнка, Хэнк говорит, что это называется «цвета соли с перцем». Хэнку семьдесят три; он пять лет как вышел на пенсию, так и оставшись в звании лейтенанта. Ему предлагали стать капитаном убойного отдела, когда умер Фаулер; Хэнк отказался. — Стар я для этого дерьма, — сказал он, когда Коннор недоуменно склонил голову. — Для меня кресло это, аквариум дурацкий — место Джеффса. Я когда вошел, мне показалось, что он за спиной у меня стоит, а обернулся — никого. Совсем. И кружка, — Хэнк сжимает пальцы и тут же расправляет их, — кружка эта блядская. Невымытая. С кофе на дне. Я просто… не мог. Понимаешь? Коннор не понимает, но честно старается. Он часто гуляет с Сумо; не с тем Сумо, который был в тридцать восьмом, а с молодым и резвым биглем, которого Хэнк черт знает зачем притащил домой совсем недавно (когда ему было шестьдесят семь). Он говорил, что ему одиноко; особенно, после того как Коннор съехался с Гэвином. — А этот — скачет, руки лижет, смешной такой, — Хэнк гладит (тогда) еще совсем щенка по холке, и тот валится на спину, подставляя беззащитное мягкое белое пузо. А сейчас Хэнку тяжело угнаться за ним; у него ноют кости на погоду и он много спит. Коннор почти все свободное время проводит с ним, а Гэвин много времени проводит, готовясь к экзамену на лейтенанта. Он выглядит так же, как в тридцать восьмом; только морщинки у глаз разбежались солнечными лучиками и волосы этого странного цвета. Хэнк почему-то говорит: — Сдает, пиздюк, — Коннор сжимает поводок; это одна из немногих прогулок, когда Хэнк выбрался с ними на улицу. — Загоняется со своей работой, даже когда ты орешь. Не замечал? Коннор не замечал. Или не хотел замечать.***
Гэвин, удивительно, ничего не проваливает; они скромно празднуют и пьют виноградный сок из ближайшего гипермаркета вместо алкоголя. Хэнк остается убирать посуду; Коннор собирается выгулять Сумо, и Гэвин увязывается с ними, доставая из кармана полупустую пачку сигарет. Как бы Коннор не старался, Гэвин просто не мог бросить: — Это даже не привычка, — обычно говорил Гэвин, — это часть меня. Господи блядский боже, да я даже после душа пахну сигаретами! — Потому что ты куришь в душе, — отвечает Коннор и хмурится, когда Гэвин улыбается: — Ты прав, — а потом сипло смеется, утыкаясь носом Коннору в шею. — Детка. Легкие у Гэвина хрипят. А еще он кашляет по ночам, и это совсем не похоже на простуду. Они гуляют около трех часов; сначала позволяют Сумо пройтись по улицам, а затем спускают с поводка на собачьей площадке. Они совсем одни там, не считая какой-то старушки с мелкой полулысой крысой на поводке; Коннор не любит маленьких собак, но Гэвин, кажется, не любит их больше. Зато Гэвин любит звезды. И целоваться; он тычется носом Коннору в щеку, а затем мягко прикасается своими губами к его. Коннор легонько и недовольно кусает Гэвина за губу; язык у Гэвина горький, а анализатор улавливает в слюне никотин. Впрочем, не то чтобы Коннор жаловался; ему нравилось то, как Гэвин рассказывал ему о созвездиях, прерываясь на поцелуи. Даже если Коннор мог найти эту информацию в интернете, то он не мог найти того, как об этом расскажет Гэвин. Гэвин много матерился и называл Каллисто тупой сукой. Гэвин цеплялся коротким ногтем за шляпки гвоздей-звездочек и обводил созвездия по контуру; и глаза его во всей этой тьме были живые, текучие и блескучие, как горячая земляная кровь, как самый крепкий в мире кофе в серо-голубой чашке-радужке. Они ночуют у Хэнка; около пяти утра Коннор выходит из спящего режима, и чувствует, что что-то не так. Дом делается вдруг таким холодным и тихим, и даже шумное дыхание Гэвина, прерывающееся всхрапами, не нарушает этой странной тишины. Коннор тихо поднимается и выскальзывает за дверь; нерешительно замирает перед спальней Хэнка, а затем толкает дверь. В комнате тишина становится совсем густой. Потому что Хэнк не дышит.***
После похорон Коннор ловит короткие сбои в работе биокомпонентов; он роняет соль, и перец, и даже нож, на звон которого приходит Гэвин. Гэвин прижимает его к себе за плечи, а сам дрожит так, будто они стоят зимой посреди ветреной улицы. Коннор смотрит на соль, перец и на волосы Гэвина. Понимает: взаправду, похоже.***
Через четыре года Гэвин начинает бегать по врачам; точнее, его заставляет Коннор. Гэвин ворчит, что лучше бы он бегал за Сумо, но все же — подчиняется. Сумо они с чистой душой отдают Хлое; Коннор иногда навещает его, и он видит затаенную грусть в собачьих глазах. Когда они остаются одни (почти всегда — Хлоя очень… понимающая), Коннор прижимается щекой к его голове и шепчет: — Мне тоже не хватает Хэнка, приятель. Сумо скулит в ответ. — Я могу посоветовать врача, — говорит Хлоя. Коннор вздрагивает и оборачивается. — Хорошего. — О чем ты? — спрашивает Коннор. — Кардиолога, — продолжает Хлоя. — У них это… семейное. И Коннор не может просто делать вид, будто не понимает. У Гэвина — небольшие, но — проблемы с сердцем; гораздо больше Коннора беспокоят его легкие. Гэвин все больше кашляет и иногда — задыхается во сне. И если от сигарет Гэвин — с боем — начинает отказываться, то излишняя доза кофеина из его жизни никуда не исчезла. — Это последняя радость в моей жизни, — возмущался Гэвин, — отвянь, бля. — А как же я? — спрашивал Коннор. — Ну и ты, — соглашался Гэвин. И брал Коннора за руку. Кожа у Гэвина стала мягкой; Коннор гладит ее кончиками пальцев, и она скользит над плотью, собираясь в складки. Они опадают с легким запозданием: — Мать говорила, что если складки остаются надолго, то осталось жить мало, — однажды замечает Гэвин. Куда-то в пустоту. — Мне осталось прилично, судя по всему. — Заботься о себе, — говорит Коннор. — И может быть, ты окажешься прав. Гэвин старается. Гэвин срывается. Коннор закрывает глаза, и они пытаются снова.***
Они продают квартиру Гэвина; затевают ремонт в доме Хэнка. Коннор хочет сохранить его, как память; Гэвину нравится район, как он говорит. Коннор знает, что Гэвин тоже скучает, вместе с ним и Сумо. Теплыми вечерами они сидят на крыльце, на заднем дворе; Гэвин вытаскивает запыленную шахматную доску и они долго играют, пока Гэвин не психует и не сдается: — Тебя невозможно обыграть, — жалуется он, собирая фигуры. — Это нечестно. — Я просто лучше тебя, — фыркает Коннор, а потом устраивает голову на коленях у Гэвина. Они долго сидят вместе, наблюдая за сказочно-апельсиновым солнцем, и Коннор, кажется, первым уходит в сонный режим. Утром Гэвин не жалуется, но Коннор видит, как он морщится; у него наверняка болит и шея, и спина, и поясница, и Коннор старается не допускать подобного. Гэвин отмахивается: — Всего лишь мои старые кости, — говорит он. — Иногда ноют на погоду. Ничего страшного. На шестьдесят первый день рождения Коннор заказывает Гэвину торт с надписью «старые кости»; Гэвин смеется и то ли хочет стукнуть его лопаткой по лбу, то ли просто обнять — тянется как-то неопределенно, и Коннор решает за него. Просто целует Гэвина, и его губы кажутся какими-то совершенно иными. Не такими, как на собачьей площадке; не такими, как на Рождество в тридцать девятом. — А помнишь Рождество тридцать девятого? — иногда спрашивает Гэвин, будто именно Коннор может забыть. — Тину с омелой, Хэнка с безалкогольным пивом… — То, как ты, напившись, пытался зажать меня в туалете и что-то объяснить, а по итогу — просто поцеловал? — подхватывает Коннор, и они оба смеются. — Я пытался сказать тебе, какая ты горячая детка, — деланно возмущенно говорит Гэвин, наверное, в сотый раз, и Коннор, в общем, не видит в этом ничего плохого.***
Когда в один из визитов Коннор безжалостно говорит врачу об усиливающихся болях Гэвина в ногах, врач назначает дополнительное обследование. — Это всего лишь старость, — протестует Гэвин, до последнего не желая идти куда-то; Коннор понимает его желание провести лишнее время дома, но не отступает. С каждым годом Гэвин становится все более капризным, и, на самом деле, это будит в Конноре что-то неизвестное вперемешку с щемящей провода нежностью. С каждым днем Гэвину все труднее ходить, и Коннор начинает бояться. К тому времени, когда они наконец проходят обследования, проходит двадцать семь месяцев; врач назначает лекарства и банальную трость. — Возможно, завтра вам откажут ноги, — говорит он. — Возможно, через месяц. Возможно, вы будете на своих двоих еще лет пять или десять, до самой смерти. У вас очень сильно поврежден позвоночник… — Брехня, — говорит Гэвин, стоит двери захлопнуться за их спинами. — Это старость, — уверенно повторяет он. Он возмущенно ворчит каждый раз, когда Коннор подхватывает его на руки, и цепляется за свитер слабыми пальцами; Коннор помнит, как в сороковом, и в сорок третьем, и в сорок седьмом году Гэвин орал, чтобы Коннор поставил его на место и позорно вскрикивал, если Коннор поднимал его неожиданно. Тогда Гэвин настолько сильно сжимал его за плечи, что пластик грозился треснуть. И лицо у Коннора — от улыбки — тоже. И тириумный насос — от невероятного счастья. Коннор понимает, что когда Гэвин умрет, у него останутся только эти видеофрагменты; тысяча видеофрагментов, суммарной длиною в двадцать шесть лет. Но вместо того, чтобы думать об этом, Коннор учится поддаваться в шашки. И нельзя сказать, что не достигает успеха.***
В этот раз он встречает Элайджу; он играет с Сумо, сидя на полу одной из гостиных. Сумо не такой резвый, но все равно радостно бегает трусцой за катающимся по полу зеленым бейсбольным мячиком. — Привет, — просто говорит Элайджа Коннору. Коннор садится рядом и тут же ловит радостного Сумо в свои объятия: — Привет. У Элайджи — совсем белые волосы; белее, чем у Хлои. Коннор такие видел только у альбиносов, но Элайджа — не альбинос, но Элайджа трет темные загоревшие руки и растерянно улыбается. Стрижка у него такая же, как в тридцать восьмом; только если распустить пучок, то волосы, наверное, упадут на пол. — До колен, — не глядя, говорит Элайджа, и Коннор смущенно отворачивается к Сумо. — А… он? И Коннор без обозначений понимает, о ком он. — Точно такой же, — отвечает Коннор. — Я сам его стригу. Они неловко молчат; Сумо устраивается у Коннора на коленях, и Коннор почесывает его между мягкими большими ушами. — Почему вы не общаетесь? Элайджа пожимает плечами: — Так вышло, — говорит он, а в его глазах — жажда. Жажда знать. Хоть что-то о Гэвине; хоть что-то о том мальчишке, с которым они строили шалаши из одеял, о том подростке, с которым они наперегонки носились на велосипедах по залитой бетоном солнечной набережной, и чайки орали над их головами, и солнце гладило темные макушки. Они бросали велосипеды прямо так и валились рядом на траву, в тени парка, который начинался выше по берегу. Гэвин всегда таскал с собой кофе в термосе, Элайджа — воду со льдом и лимоном в сумке-холодильнике, и до самого вечера они могли лежать так, рассматривая белые облака высоко над головой. В глазах у Элайджи — жажда, и Коннор рассказывает ему о том, о чем может рассказать. И когда Коннор приходит домой, а Гэвина нигде нет (Коннор успевает забежать к тем соседям, с которыми у Гэвина были хорошие отношения, написать Тине, проверить ближайшие магазины), Коннор звонит Элайдже. — Просто сообщи, если что-то узнаешь, — загнанно шепчет Коннор, и ему, в общем-то, плевать, что андроиды не могут задыхаться. У него такое ощущение, будто да. Будто, черт возьми, могут. Элайджа молчит; Коннор совсем, совсем ничего не слышит. Ни единого шороха. Ни единого вздоха. Будто он позвонил в ту чертову комнату, прямо в пятьдесят девятый год, где не слышно дыхания Хэнка. Потому что дыхания нет. И Хэнка, в глубоком смысле, тоже в этой комнате — нет. Элайджа есть; он говорит тихо-тихо и сдавленно: — Хлоя начала обзванивать больницы. Если тебе сложно, то… Вы можете поменяться. — Нет, — говорит Коннор. — Я займусь МОРГами, — говорит Коннор. Он хотел бы первым услышать, если Гэвин мертв.***
Через несколько часов, Коннору звонят из Детройтского Медицинского Центра: — Коннор Рид-Андерсон? — спрашивает равнодушно девушка. Коннор кивает, а потом, встряхнув головой, отвечает: — Да. Да, это я. — Нам дал на вас наводку дедул… кхм, пожилой мужчина. Шрам такой приметный, через переносицу… Коннор прижимает пальцы к виску; ему кажется, что он чувствует, как нагревается фантомный диод. — Приезжайте. Он в реанимации. Коннор вежливо прощается и сбрасывает вызов. Ко входу они с Элайджей и Хлоей прибывают одновременно: Коннор буквально вылетает из такси, Элайджа и Хлоя торопливо выходят из собственного автомобиля. — Гэвин Рид, — говорят они в приемном покое; как мантру повторяют дежурным врачам. — Гэвин, — зовет шепотом Коннор, склоняясь над изможденным лицом с глубокими скорбными морщинами. Гэвин ничего не говорит. Гэвин не просыпается; не просыпается и на следующее утро когда в его палате остается только Коннор, потому что Элайджа просто не может ночевать на стульях. — Обещай, что позвонишь, как только он очнется, — говорит Элайджа, и глаза у него светлые, и больные, и жаждущие. — Пожалуйста. Если он очнется, думает невольно Коннор. Коннор всю ночь гуглит, что такое кома. Но врачи говорят, что Гэвину просто нужен отдых; много отдыха. Господи, кому бы не понадобился отдых после инфаркта, не так ли? Коннор не знает, кого он успокаивает этими словами: Элайджу посредством СМС, хрупкую Тину, или самого себя. О Тине; она, конечно же, приезжает — профессионально осматривает Коннора и говорит: — Тут нет зарядных станций, — затем изящно садится на стул. Волосы у нее все еще черные, как ночь; заколотые в пучок хитрой китайской палочкой, а плечи — открытые. Черная майка и штаны защитного цвета. Ботинки тяжелые. Осень еще не осознала, что наступила ее пора, и лето выжимало из себя последние ресурсы тепла. — Я знаю, — запоздало отвечает Коннор, — мне хватит еще на несколько дней. — Тебя хватит на сутки, — жестко рубит Тина, — и не пытайся меня обмануть. Они переругиваются еще некоторое время, сидя друг напротив друга; Коннор — в белом халате поверх толстовки, Тина — без халата, удивительно, как ее пропустили. Потом Коннор вспоминает — находит информацию где-то внутри архивов — что муж Тины работает здесь. Тина пытается прогнать его домой. «Потому что даже андроидам нужен отдых.» Коннор говорит, что не нужен. И все равно уезжает вместе с Тиной. Коннор мысленно обещает, что только зарядится — и обратно. Коннор уходит в спящий режим на диванчике, сжимая в руках портативное зарядное устройство, и Тина накрывает его пледом синим, как северная ночь.***
— Помнишь, ты последний раз носил меня молодого на руках в сорок девятом, — говорит Гэвин. — На свадьбу. И через порог квартиры потом. Просто так. — Когда я вместо кольца тебе вручил свой диод? — без необходимости спрашивает Коннор. — Именно, — отвечает Гэвин и смотрит виновато. — Кажется, я его проебал. Прости. — Ничего страшного. Он просыпается после обеда; Элайджа бросается его обнимать и сжимает, как в тисках, а Гэвин отвечает ему слабой, но теплой улыбкой. Вместо смеха из горла у него вырываются невнятные хрипы, и — и Элайджа, кажется, плачет. Трет глаза рукой и, черт возьми, плачет, цепляясь за Гэвина. И молчит, но Гэвин, кажется, понимает его без слов. Коннору до боли неловко; он отворачивается и натыкается взглядом на Хлою. У Хлои глаза — больные. Страшные. Коннор сжимает ее руку и украдкой — через побелевшие кончики пальцев, незаметно — посылает ей волну поддержки. Уверенности. Он ведь знает, передает в ответ Хлоя. Знает и смеется. Коннор просто кивает. Коннор просто видел в извиняющихся глазах: да, Гэвин знает.***
Когда врач говорит Гэвину, что он больше не сможет ходить, Гэвин даже не пытается сделать вид, что удивлен.***
Гэвину шестьдесят семь. Он хорошо научился управляться с коляской, но всегда позволяет Коннору возить его. Они гуляют около их дома; вдоль улицы до собачьего парка. Призрак Хэнка пропадает из стен и остается только в фотографиях и на кладбище, но иногда Коннору кажется, что он видит шерсть Сумо в углах. Не важно, какого из двух. Они часто приезжают к Элайдже; Коннор играет с биглем, пока Гэвин с Элайджей о чем-то говорят на кухне. Хотя играет — это слишком громко сказано: Сумо — очень старый пес, и Коннор чувствует, как кто-то темный и холодный следует за ним по пятам. За ним, Гэвином и Элайджей. Сумо умирает в декабре; Коннор копает для него могилу за домом Элайджи, и мерзлая земля хрустит под лопатой. Гэвин гладит его руки, стараясь утешить, но в его молчании сквозит личная грусть. Хлоя ужасно расстроена и несколько дней не выходит из комнаты. — Перебирайтесь к нам, — говорит она, когда, все же, выходит. — Пожалуйста. Коннор качает головой: — Прости, милая, — говорит настолько мягко, насколько может. Хлоя прощает. Коннор берет много работы на дом; на самом деле, фактически, он все время работает на дому — переводится в отдел кибербезопасности, и теперь его рабочее пространство — в его собственной голове. Иногда он слушает ночами, как дышит Гэвин, и работает. Работает, стоя у плиты. Коннор отчаянно копит деньги, и он сам не знает, на что именно. Элайджа приезжает к ним в конце апреля; на улице мерзко и сыро, но он сидит в сумерках на заднем дворе и топчет кедами желтую траву. Слышно, как бурчит в гостиной телевизор, и Хлоя с Гэвином о чем-то активно переговариваются. Коннор выносит Элайдже чай и садится рядом. — У вас тут… хорошо, — говорит Элайджа. Греет руки об кружку. — Тихо, не так, как у меня. По-живому тихо. По-уютному. — Да ты поэт, — говорит Коннор и улыбается. — А ты почти как Гэвин, — беззлобно поддевает Элайджа. Они смеются; Хлоя кричит из дома да где вы там, черт возьми! — и Гэвин поддерживает ее возмущенным пыхтением и шумом колес по деревянному полу. — Обещай, что приедете на следующей неделе, — просит Элайджа, поднимаясь. — На день рождения Хлои, — кивает Коннор. — Обещаю.***
Они приезжают уже через три дня, потому что в четыре часа утра Хлоя звонит им, захлебываясь собственным криком. Элайджа умирает, и они хоронят его в мерзлой хрустящей земле. Рядом с Хэнком.***
Из дома Камски пытаются устроить национальный музей; Хлоя не дает этого сделать, но и жить там не может. Она перебирается к ним через месяц после похорон и шатается по дому молчаливой тенью. — Все проходит, — говорит Гэвин. — Пройдет и это. Волосы его окончательно становятся седыми. Белыми-белыми, как у альбиносов. Но это — не проходит; проходит год, два, но не это. Гэвину почти семьдесят; исполнится этой осенью, и иногда он обнимает Хлою бессонными ночами: — Все проходит, — шепчет он ей. — Пройдет и это. Коннор отчаянно не хочет слышать, но слышит в его словах и я когда-нибудь пройду. У Гэвина садится голос; он не может говорить громко. Даже Коннору приходится склоняться, чтобы понять его. Гэвин посмеивается этому: — Идеальному прототипу Киберлайф не вшили суперслух? — спрашивает каждый раз и тычется носом Коннору в щеку, а потом целомудренно и сухо целует его. Губы у него кажутся какими-то совершенно иными. Не такими, как на шестьдесят первый день рождения; не таким, как на собачьей площадке; не такими, как на Рождество в тридцать девятом. Не таким, как на свадьбе в сорок девятом. Не таким, как осенью пятьдесят третьего, во время примирения после того, как они разругались в пух и прах перед годовщиной. Коннор тогда сбежал к Хэнку, Гэвин — с Тиной в бар, и они не общались несколько дней. Гэвин вспоминает об этом и смеется: — Мы были такие идиоты, — говорит он. — Я был таким идиотом. Гэвин буквально не отпускает Коннора от себя; Коннор, если честно, просто физически не может отойти от него сам. Он болезненно ясно чувствует, как сквозь расставленные пальцы утекает время.***
Гэвину семьдесят пять. Хлоя выглядит поживее: — Время взаправду лечит, — говорит она, и каждый месяц приносит на могилу Элайджи свежие цветы. Гэвин там бывает два раза в год: на его день рождения и в день смерти. В остальное время он предпочитает оставаться дома. Улицу Гэвину заменяет широкое окно.***
Гэвину семьдесят семь. Он просит: — Расскажи мне о чем-нибудь, — Коннор, смеясь, рассказывает ему про тупую суку Каллисто. Гэвин слушает внимательно. Будто не помнит.***
Гэвину семьдесят девять. Он просит посадить его на теплое деревянное крыльцо; чутко трогает доски, опираясь спиной о стену. Заходящее солнце кладет на его лицо неровные пятна красивого румянца и сказочно-апельсинового света. Коннор приносит пыльную шахматную доску. Они долго играют, пока Гэвин не психует и не роняет фигуры в высокую траву: — Ты поддаешься! — говорит он. — Тебя ведь невозможно обыграть. Коннор пожимает плечами и берет его руки в свои. Гладит пальцами дряблую кожу; она скользит над плотью и собирается в складки, которые долго не могут пропасть. — Мать говорила, что если складки остаются надолго, то осталось жить мало, — говорит Гэвин. — Я всегда думал, что умру до пятидесяти, — говорит Гэвин. — А оно вот как вышло, детка. А потом резко — почти без перехода — засыпает; Коннор думает, что от одной ночи не будет ничего страшного. Кладет голову Гэвину на колени и уходит в спящий режим, глядя на светлые штанины, испачканные травяным соком. А утром на крыльце тихо-тихо, и Коннор действительно узнает первый. И даже не пытается Гэвина разбудить.
