Давай останемся друзьями

Питер с горечью отмечает, что самые лучшие и такие желанные отношения во всей его короткой жизни начались и закончились всего тремя словами. Он разочарованно хмыкает, раздумывая о том, как же сильно обычные фразы могут изменить чью-то жизнь в корне. Хотя чего вообще тот ожидал? Прекрасных типичных отношений, замечательной и роскошной свадьбы, счастливой семейной жизни и смерти в один день? Ага, блять, конечно. Три тысячи раз, Паркер.

***

Питер с Тони расстаются с дежурной фразой «давай останемся друзьями». И они действительно общаются, остаются в тёплых платонических взаимоотношениях. У них всё хорошо. Просто великолепно. Лучше быть не может. Каждый медленно ломается изнутри. И молчит. В первое время оба сторонятся друг друга, упорно избегая пересечений взглядов, случайных прикосновений, даже стараются меньше пересекаться в целом, приходя в башню мстителей в разное время, узнавая детали каких-то миссий от других членов команды. Но только не друг от друга. Боже упаси, нет.

***

В конечном итоге, Питер даже вернулся в квартиру тёти, где ему было уютно и относительно спокойно рядом с родным и по-настоящему любящим его человеком.Собрал все вещи, связанные с некогда любимым супергероем-плейбоем-миллиардером-мудаком-в-кубе, раздал все фигурки, продал на аукционе комиксы, выручил приличную сумму за подписанную самим Тони Старком кружку, убрал все плакаты в ящик и на чердак. И лишь одну вещь он оставил лежать под подушкой. Фотографию, чтобы хоть как-то справляться с разбирающей изнутри болью. Но это, конечно же, не помогало. Представляете, он даже завёл собаку. Тони этот факт позабавил. Осознание, что его заменили милым пёсиком с короткими лапками, кольнуло под сердце ржавым ножичком. Вместе с осознанием в его груди поселились обида и необъяснимая злость к животинке, которая все время терлась около паучка. «—Ты серьезно ревнуешь пацана к какой-то собаке?» — как-то вскользь спрашивает Наташа, замечая, как Тони уже который час злобно сверлит взглядом фотографию Питера с поводком в руке из его инстаграмма, и Старк понимает, что пиздец.

***

Питер не рыдает по ночам в подушку. Ладно, старается этого не делать. Хорошо, очень сильно старается. И все равно проебывается. По всем фронтам. Он закрывает глаза, прижимая одной рукой к груди фотографию в деревянной рамке и поглаживая мягкий комок шерсти под боком другой, и тяжело дышит, иногда закусывая губу, чтобы подавить предательские всхлипы, ведь он большой мальчик, а большие мальчики не плачут по мужчинам среди ночи, хлюпая носом и промакивая глаза ситцевым носовым платочком, как тринадцатилетние девчонки из мелодрам или дешевых романов. Если честно, Паркер все равно до конца не понимает, почему они распались, словно СССР в девяносто первом. У каждого, вообще-то, были свои причины (читай: отмазки). Для мистера Старка это было что-то вроде: «У меня слишком сложный характер, Питер. Я сделаю только хуже, Питер. Я тебе не нужен, Питер. Я такой хороший пиздабол, Питер.». Питеру даже стало смешно, потому что ну кто так вообще делает? Ему, конечно, тоже пришлось прикрыться учебой, чтобы не выдумывать какие-то другие странные причины, чтобы не заставлять Тони встречаться с ним из жалости. Это было бы окончательным и полным унижением. А парню и без этого было тяжко.

***

Тони напивался. В хлам, вдрызг, в ноль. Засиживался за компьютером до позднего времени, разбивая стаканы и вылакивая по несколько бутылок виски за один только вечер. Бесчисленное количество раз тянулся за телефоном, чтобы набрать знакомый номер и сказать: « Как ты там? С кем ты там? Напиши хоть что-нибудь, Питер. Кто теперь сидит с тобой почаще дома? Как там твоя чертова псина?». Но рука всегда замирала на полпути, безвольно повиснув над мобильником, а в голове звучал собственный хриплый и ядовитый голос, отчитывающий, причитающий: «Ты ему уже все сказал, мудак ты высокомерный, успокойся, наконец». Внутри него шла борьба двух нечто: один без конца твердил, что тот все сделал правильно, что иначе он бы разрушил не только свою жизнь, но и жизнь паучку, а этого он ни за что бы себе не простил; а другой вечно говорил с презрением и уничтожающей ненавистью, что тот своё счастье, откровенно говоря, просрал. Как ни странно, из кухни распустившего сопли Старка выволакивала Наташа, спустившаяся сделать глоток воды посреди ночи. Она дотаскивала его до кровати, выкидывала пустые бутылки, убирала фотографии Питера, чистила историю браузера, чтобы Тони наутро не хватался за голову, и тяжело вздыхала, жалея этих двух идиотов, которые разрушили друг другу абсолютно всё, следуя слепым принципам. Романофф грустно улыбалась, но ни слова не говорила. Она права лезть не имела.

***

Каждую ночь у Паркера — истерика. Или паническая атака. Каждую ночь у Старка — новая девица. Или бутылка дорогого пойла. «Каждый топит боль по-разному», — отстранённо жмёт плечами Тони. «А она топит вас одинаково», — так же отстранённо фыркает Наташа.

***

Какое-то время спустя, они даже начали разговаривать. Обменивались сухими и приевшимися фразами, которые требовали однозначного ответа. На вопрос: «Как дела?», следовал дежурный ответ: «Хорошо». Да уж, врали они особенно хорошо. Никто и словом не промолвился о том, как по ночам крик раздирает глотку, как боль въелась под кожу и медленно разъедает ее, стараясь вылезти наружу, вылиться вон сплошным фонтаном слез вперемешку с кровью. Отчаянно хотелось рухнуть на колени или закрыть лицо руками и завопить так громко, что у всех бы заложило уши. Но они стояли. И улыбались. Как последние идиоты.

***

Питер смотрел на него, крепче сжимая в карманах лёгкую ткань ветровки, растягивая тонкие губы в полуулыбке-полуусмешке, прокручивая в голове одно и то же: «Люблю тебя, люблю, люблю, люблю». Изнутри его распирал напряжный смех, Паркер всем телом чувствовал подступающую к горлу истерику, потому что просто по-человечески не понимал, как можно дружить с тем, кто из головы, блять, не вылезает.

***

Старк смотрел на него и чаще дышал, стараясь спрятать выступающее в глазах огорчение, разочарование, аккуратно замаскировать всю боль под напускными деловитостью и равнодушием. И получалось у него это просто из рук вон плохо, как думал он, и чертовски хорошо, как думал верящий в этот цирк Питер. А в голове крутилось: «Прости меня, прости, прости, прости». В ответ ему вторил другой голос разума: « Да иди ты в жопу со своими извинениями». И каждый диалог, построенный на общем вранье, больше похожий на бесчувственную беседу двух картонных манекенов, был абсолютно идентичен прошлому. — Как ты? — вместо нужного «люблю» —Хорошо, а ты? — вместо «ничего не изменилось с тех пор, как ты ушёл, все так же больно», чуть не слетевшего с губ. — Просто замечательно. — Я рад.

Ложь.