Всю глупость ты заберёшь с собой

Баки терпеливо ждёт. Он прокручивает в памяти тот момент, когда Стив прижал его к себе, крепко обхватывая и тихо шепча перед этим на ухо: «Мы справимся, Бак». Да, «мы справимся». Они справятся со всем этим дерьмом, помогут забыть о том, что их руки по локоть в крови, которую уже не получится отмыть, найдут спасение друг в друге, переживут, переболеют этим, обретут наконец покой, который заслуживают не меньше, чем любое другое существо этой Вселенной. Доктор Беннер — кажется, его зовут Брюс, вспоминает Баки — внимательно смотрит на панель и начинает обратный отсчёт: — Пять! Баки держится. Он засовывает заледеневшие руки в карман, ёжится от противного ветра и чувствует, как сердце содрогается из-за навязчивых мыслей, которые обрушиваются на него потоком и заставляют нервно сжимать пальцы, комкая ткань мешковатой куртки. — Четыре! Баки впивается напряжённым взглядом в платформу и прикусывает щёку изнутри. Перед глазами проносится выразительный взгляд Стива, каких-то пару минут назад внимательно скользивший по его собственному лицу. От чего-то Баки кажется, что во всех его движениях была видна нерешительность и попытка сказать о чём-то, предупредить. — Три! Баки незаметно от остальных отворачивается, зажмуриваясь и пытаясь выкинуть из головы эти чёртовы воспоминания. Вот Стив смотрит на него, вот он уже оказывается совсем близко, а вот сжимает его в своих объятиях — и Баки чувствует, как сильно ему не хватало этого, как сильно он соскучился по его прикосновениям. — Два! Стив шепчет, что всё будет хорошо, даёт надежду. А потом быстро отстраняется, и, несмотря на все обещания и заверения, в его движениях Баки замечает что-то неестественное — то ли он сомневается в принятом решении, то ли боится, то ли не уверен, хватит ли у него сил. Он не знает, на что именно Стиву понадобятся силы, но заставляет себя выдавить усталую улыбку. Стив робко дёргает уголком губ, но в следующую секунду прочищает горло и поворачивается к доктору Беннеру в ожидании. Он больше не смотрит на Баки. — Один! Баки переступает с ноги на ногу и продолжает гипнотизировать то место, откуда исчез его друг несколько секунд назад. Он ощущает на себе взгляд Сэма, который, вероятно, старается приободрить его, и Баки был бы благодарен ему, но не в этой ситуации. С каждым мгновением он всё отчётливее начинает понимать, что происходит. И от осознания этого становится так паршиво, что Баки в очередной раз убеждается в том, насколько брошенным он выглядит в этот момент. — Что происходит? — хмурит брови Сэм. Доктор Беннер на секунду растерянно застывает, но потом пытается взять себя в руки и судорожно щёлкает по кнопкам на панели. Он поднимает глаза, но платформа всё ещё пустая. Баки не выдерживает. Он чувствует, что изнутри наружу рвётся настоящий поток эмоций, который вот-вот превратится в нечто страшное, нечто недопустимое для Зимнего Солдата, которого на протяжении семидесяти лет учили тому, что испытывать чувства и эмоции — это неправильно, что они делают его слабым и уязвимым, мешают концентрироваться на более важных вещах. Баки давно уже не Зимний Солдат, но бесследно всё то, что с ним делала Гидра, пройти не могло. И, наверное, сейчас и только сейчас Баки готов признать, что те люди сделали хоть что-то хорошее. Потому что в груди всё сжимается, а ком подкатывает к горлу, но на его лице практически ничего не отражается. — Хей?.. Сэм дёргается в его сторону, но Баки лишь горько усмехается и делает шаг назад, заставляя ломаться с громким хрустом сухую листву под ногами. На мгновение ему кажется, что он слышит хруст собственного сердца. Но это только кажется. — Брюс, что могло случиться? Почему он не возвращается? Доктор Беннер молча поправляет сползшие на нос очки и продолжает всматриваться экран, даже не удостоив Сокола ответом. Сэм вновь поворачивается к Барнсу и неловко разводит руками. Баки сжимает губы и разворачивается, чтобы уйти с этого места как можно быстрее. Он не может, Господи, не может смотреть на Сэма, с таким сожалением таращегося на него, что становится невыносимо, не может видеть доктора Беннера, напряжённо вглядывающегося в панель и пытающегося понять, где он допустил ошибку. Но Баки-то понимает, что никакой вины Брюса в этом нет. Он всё понимает, и, видит Бог, лучше бы он не понимал. Лучше бы не знал, ничего не знал и тешил себя тем, что Стив Роджерс просто где-то потерялся во временной петле или не смог найти дорогу обратно. Лучше бы ты, Роджерс, так и поступил бы, думает Баки и за прошедшие двадцать секунд чувствует себя таким одиноким, каким не чувствовал никогда. Он находит Пеппер, жену Энтони Эдварда Старка. Человека, отца и мать которого он жестоко убил на пустой трассе в декабре 1991 года. Он вдруг застывает на месте, ощущая бешено пульсирующую кровь в висках, и сдерживается, чтобы не разодрать свою грудь неживой рукой. У Пеппер покрасневшие глаза и лицо, выражающее глубокую скорбь, но она всё равно улыбается ему. Баки не может не признать, что восхищается выдержкой этой женщины. — А Капитан?.. Как только он слышит это, желание сбежать ото всех куда-нибудь, где никто его не найдёт и не потревожит, становится только сильнее. Он сглатывает вязкую слюну, отрицательно кивая. Пеппер кладёт ладонь на его плечо, и Баки хочется завыть в голос, потому что он видит в её глазах понимание. — Могу я, — хрипит он, — могу ли я воспользоваться вашей уборной, мисс? Пеппер шепчет: «Конечно», и Баки благодарно кивает ей, пытаясь быстрее сбежать в дом от её пронзительного взгляда. Чувство покинутости, чувство брошенности не покидает его, давит на мозг, заставляет метаться по небольшой комнатке, словно раненый зверь. Зверем он себя и ощущал всю свою жизнь. Зверем, которого необходимо держать в клетке и время от времени пускать разряд тока, иначе случится непоправимое, ужасное. Он походил на дикое животное, которое дразнят подачкой, поднося её к клетке и тотчас удаляя, когда зверь с яростью на неё устремляется. Но никто тогда не понимал, что, если попытаться отнять у него свободу, он будет сопротивляться. Баки опирается о раковину, стискивает зубы. Сердце ноет, невыносимо болит. За всю свою жизнь ему приходилось прощаться с близкими людьми, друзьями, товарищами, но ни разу потеря не ощущалась так сильно, не заставляла биться в агонии, сдерживать рвущиеся наружу эмоции, сжимать пальцы и напряжённо вглядываться в своё отражение в зеркале. В памяти сразу всплывают слова Рамлоу, учёных, которые ставили над ним эксперименты, доктора Зола и всех тех, кто был причастен к «Делу №17». Подавляемые чувства не исчезают бесследно, они попадают в определённый отдел памяти. Открытие этих чувств может сопровождаться глубокими, порой болезненными переживаниями, откуда и берётся боль, огромная по своим размерам, а иногда не соизмеримая для одного человека. Именно поэтому они так старались избавить своего суперсолдата от единственного его изъяна, которым являлась способность чувствовать, как они ошибочно полагали. Но они не учли одного: всю жизнь единственной слабостью Баки был болезненный худой мальчишка-астматик, который больше всего на свете желал защищать слабых и невинных, служить своему народу. О нём он помнил всегда — даже когда его мозг программировали, даже когда его личность стирали, даже когда его били током, даже когда его пытали или давали новую цель, порой заставляя выполнять невозможное, он не забывал о Стиве. По-другому не мог. И теперь Баки чувствовал себя не просто преданным. Он понимал, что остался один в мире, к которому даже не принадлежал, во времени, в котором не должен был существовать. — Эй, Барнс! Баки резко напрягается, заводя руку за спину и щёлкая предохранителем. Он припадает плечом к стене и прислушивается: тихо. Даже слишком тихо. — Приятель, открой дверь. Голос Сэма. Баки судорожно выдыхает воздух сквозь плотно сжатые зубы, но из руки пистолет не убирает. — Всё нормально, поверь, просто здесь объявился… кое-кто. Сердце ухает, и Баки сглатывает, пытаясь смочить пересохшее горло слюной. Он поворачивает замок и отворачивается, смотрит на оружие в ладони. Он слышит чей-то тихий вздох, слышит, как Уилсон неловко проговаривает: «Ну, я пойду, буду на улице», слышит, как этот кто-то осторожно прикрывает дверь, становится совсем близко, прямо за спиной. Зимний Солдат никогда бы такого не допустил. Но сейчас здесь есть только Баки Барнс, измученный ветеран с кучей убийств, которые он совершал не по собственной воле, и человек, который сначала потерял всё, но потом обрёл смысл жизни. А потом снова всё потерял. — Бак. Баки закрывает глаза, смаргивает подступившие слёзы, быстро проводит ладонью по лицу. — Эй, Бак. Этот голос возвращает его в самое детство, заставляет вспомнить свою юность, свою мать, умершую ещё тогда, когда он был ребёнком, отца, погибшего в военном лагере, Бруклин, Кони-Айленд… Он вспоминает Стива. Своего Стива, отважного, храброго мальчишку, которого не хотели брать в армию, но его могла остановить, пожалуй, только сама смерть. Баки разворачивается, оказываясь с ним лицом к лицу, но по-прежнему разглядывает свой пистолет. У него нет сил, чтобы смотреть в глаза Роджерсу, нет сил смотреть и видеть там жалость. Он не хочет никакого сочувствия, не хочет ощущать на себе эти до тошноты противные взгляды жалости: ведь он чёртова машина для убийств, он не может позволить себе выглядеть таким в глазах других людей. Но Стив, кажется, понимает его без слов — как и всегда — потому что в следующую секунду он слышит его надломленный голос: — Я бы никогда, слышишь?.. Он поднимает голову, вопросительно ведёт бровью. — Ты должен был ей танец, я помню, Стив, — криво усмехается Баки. — Нет, — он с такой преданностью смотрит в ответ, что у Баки всё сводит внутри, — Нет, всего лишь танец — ничего более. И ты знаешь это. Они молчат. Стив аккуратно касается его пальцев, делая вид, что ничего такого не происходит. А Баки чувствует это, чувствует его тёплые прикосновения, чувствует, что это единственный человек, перед которым он может позволить себе немного больше, чувствует, как Стив склоняет голову, прислоняясь лбом к лбу, чувствует, как он сжимает пальцы, оставляя на его коже следы, от которых не избавиться. Баки чувствует, что он нужен. — Когда прошло пять секунд, а ты всё не появлялся, я подумал, что, — он ощущает тяжёлое дыхание на своей шее, сильнее припадает к чужой груди, — Я подумал, что ты решил остаться там. — Бак, — с упрёком произносит Стив. — Дослушай, — резко обрывает он, — Это ведь то, чего ты всю жизнь хотел, верно? Что для нас, солдат, всегда было непозволительной роскошью. Он дышит часто, стараясь утихомирить себя и собственные эмоции, но впервые в жизни Баки не справляется. Не справляется со своей единственной слабостью. — Тот, в ком я нуждался, всегда был со мной рядом. И Баки слышит, как железная стена, барьер, который долгие семьдесят лет возводила Гидра только ради того, чтобы блокировать его воспоминания и сделать невосприимчивым к ним, рушится. — Стив, Стив, — он хватается за него, как утопающий за единственную соломинку, — Стив, боже мой, Стиви... Баки плачет, наконец признавая в себе право чувствовать эту боль. Стив прижимает его к собственной груди, крепко обхватывает, не даёт упасть на голую плитку. — Стиви, — задыхается Баки и позволяет ему осторожно касаться своего лица, — Стив, ты здесь. Стив мягко целует его в висок и жмётся к нему сильнее. — Мы со всем справимся, Бак.