Без слов и обещаний

Внутри Измайлов изорван в клочья. На том месте, где должна быть душа — должна ли? Существует ли она вообще, ваша эта душа? — пустота, темнота, чёрная дыра самая настоящая. Он — тень того, кем хотел когда-то быть. Тень. Неестественная и драная. Ненастоящая почти. И это звучит с иронией: самый язвительный и эксцентричный полицейский Барвихи оказался самым изодранным, измученным и едва живым. Он ведь так старался. Делал всё, чтобы быть лучшим. Чтобы быть тем, кем его хотели видеть родители. Тем, кем сам, наверное, хотел являться. Лучшим со всех сторон и никому ничем не обязанным. Следуя личному моральному кодексу. Становясь стражем порядка, лидером. Лучшим. И не отчитываясь за каждый свой шаг, за каждое слово. Если что-то и осталось от его души, то оно разорвано в мелкие клочья. На тряпки. На куски чего-то некогда живого. Алиса отвешивает ему подзатыльник, как маленькому мальчишке, когда Гриша говорит ей, что в нём не осталось ничего. Ничего, кроме пустоты. Улыбки у неё режущие. Ножами. По лопаткам. По рёбрам. И говорит она всегда с такой уверенностью и лёгким смешком, что не поверить трудно. Гриша бы поверил во все её убеждения, если бы не был так уверен в том, что от него ничего не осталось. Он — фикция. Оболочка. И даже его принципы не кажутся больше ощутимыми. Рыбкина чуть хмурится и бьёт кулаком по плечу. Говорит, что всё это – чушь собачья. Что она знает. Откуда? Откуда-то знает. Маски он никогда не носил. Ведь намного проще выплеснуть всё наружу. Не всё. Лишь своё недовольство глупостью окружающих, смеясь заливисто и подколы направо-налево разбрасывая. Отгородиться за своими стенами и смотреть на всех, кто пытается влезть к нему в голову, волком. Ощетиниваться, скалиться и уходить. Души у Измайлова не осталось. А ведь была когда-то наверное. Он нарушает раз за разом свои личные правила, законы. Всё ради Ники. Потому что нужен сестре, потому что они всегда поддерживают друг друга, чтобы ни произошло. Сцепляет зубы, убирает всё своё недовольство и снова переступает черту, чтобы потом наорать на Нику и позволить уйти. Творить всякую дичь дальше. Он нарушает свои принципы и убеждения, что не стоит выворачивать все наизнанку, когда кричит на Алёну на дне рожденья Вики. Когда спокойно смотрит ей в глаза и говорит, что может быть и не любил её. Но сейчас это в прошлом, сейчас он может делать всё что хочет, не боясь, что это как-то повлияет на личную жизнь. Он нарушает снова и снова границы своих стен, привычный ритм жизни, режим дня, всё. Всё, что только можно. Нарушает, ломает, превращает в воспоминания. И это даже не царапины уже. Рваные раны, прорехи, дыры. Отпечатки глубоко внутри. С ним, наверное, что-то не так. И это «не так» длится слишком долго. Гриша — самая разорванная в клочья часть собственной семьи. Растоптанная ногами и с треснутыми от многочисленных ударов ребрами. Он даже подмечает, что приходящая, с дичайшим похмельем, на работу Рыбкина намного чище него. К ней грязь не пристаёт. Будто на ней есть какая-то тонкая пленка, оболочка, которая не позволяет местному вихрю вываляться в дерьме окончательно. С неё всё, как с гуся вода. И когда он проводит время с ней, он почти такой же, каким и должен быть. Практически. Алиса хмыкает, улыбается чуть нервно. — А как твои дела? Что нового у Алёны? Лишь многозначительно приподнимает брови, отводя взгляд в сторону. С ней всегда было непросто говорить на подобные темы. О чём угодно, но не об отношениях. Сама пусть рассказывает. Пусть трещит о чём-нибудь рабочем. О том, какие тупицы Чикатило, Дрыщ и Здоровяк. Потому что это отвлекает. Позволяет ему не думать обо всём том дерьме, что вокруг творится. И он действительно слушает её, а не пропускает два слова из трёх мимо ушей, как бывает при любом разговоре. — Эй, ну ты чего, — практически смеётся она. И подлезает к нему с боку, обнимает быстрее, чем он успевает сообразить. Алиса как домашняя кошка. Дерзкая и такая вся из себя, когда вокруг много народу, но стоит всем исчезнуть, как что-то в ней моментально щёлкает, переключается. В ней слишком много этого по-настоящему женского, что годами борьбы за жизнь замылилось. Слишком много граней и сторон. И запутаться во всём этом проблем вообще никаких. Все считают именно Алису самой запятнанной из всего отделения, если не района даже. Чуть ли не шлюхой в последней инстанции. И каждый, кому не лень, ставит её на место постоянно, указывает на недостатки. А Измайлову остается только наблюдать со стороны, следить, не отводя взгляд в сторону. Он всегда у них прямо под под носом, а всем плевать. Никто не замечает очевидного. Его дьявольский образ слишком сильно врезается в память. Это он тут самый низкий. Растоптанный, разорванный, растерзанный и привыкший со всем этим жить. Все рваные лоскуты достаются Рыбкиной. Она принимает их молча. Без подколов и шуточных попыток задеть, подцепить, сделать чуть больнее. Гриша с удивлением отмечает, что Алиса может быть до ужаса молчаливой и тихой. Часами сидеть с ним и не произносить ни слова. Лишь прижимаясь ближе. Путаясь пальцами в его волосах. Или обвивая руками его руку. С ней на удивление спокойно и тихо. Он всегда один был. Один против всех. Настороженный, справедливый, прячущий свою раскуроченную душу за маской дьявола. И когда появляется Рыбкина, которая, сука, реально всё понимает, он впервые позволяет себе выдохнуть. Она понимает и молчит, потому что слова не имеют смысла. Потому что она много лет свои раны сама зашивает и помощи ни у кого не просит. Потому что знает, просто знает. И когда они понимают, что в этот раз поодиночке не справиться, то оба молчат. Не говорят, не обсуждают это. Иначе всё слишком, запутанно, непонятно и сложно. Самое главное — сложно. — Меня порвали на части много лет назад, — говорит он ей как-то раз, нарушая многочасовую тишину. Алиса улыбается в ответ. Снисходительно. Не язвит, не подкалывает, и привычного смешка при ней нет. У неё улыбкая такая, будто понимает намного больше него, будто знает всё то, что ему недоступно. — И что? Разве это что-то меняет? — мягко отзывается она и кладет голову ему на плечо. Льнёт ближе, к шее. И выдыхает: — Жизнь посмеялась? Пошли её нахуй. Даже если бы ты и был весь вывернутый, с разорванной душой и совершенно пустой, практически мёртвый внутри, это бы не меняло того, что ты сделал. Ничего бы не меняло. Так почти и есть. Почти и есть. И они оба это знают. Просто не произносят вслух. Им стало уже привычно не произносить многое вслух. Не облачать мысли в слова. Это упрощает жизнь. В разы. Настолько, что иногда кажется, что всю жизнь можно было бы промолчать, лишь бы потом не пришлось говорить, оправдываться и находить объяснения собственным поступкам.