Der Weihnachtsfrieden

Вольфганг Нойман ступает по затоптанному снегу. Сейчас по нему ходят и бегают десятки, сотни ног в сапогах и обмотках. Буквально вчера сюда попадали лишь чтобы умирать и забирать трупы. Он ненавидит войну. Безвылазно сидишь в окопе, чувствуя себя загнанным в западню зверем. Холодно, сыро и грязно, вечно хочется есть, спать и умыться. Воздух, пропахший разлагающейся плотью, беспрестанно сотрясает грохот орудий. Кто-то уже лежит и уродливо тухнет, другие еще наступают, стреляют, прячутся, убегают. И все они одинаково мертвы. Кто-то вытаскивает из траншей еловые ветви, зажигает свечи. Вдалеке гоняют мяч,  справа рядовые меняются пуговицами, впереди — сигаретами. Вокруг беспрестанно слышны говор, смех и звуки гимнов на двух языках. Сегодня 23 декабря 1914 года. Нойман оглядывается. Небо тихо, а внизу мирно шумят люди. Откуда-то справа звучит звонкое английское «Эй, Эдвардс!», и Нойман вздрагивает. Шагах в пятидесяти оборачивается молодой человек в плоской каске. Это он. — Джеймс! — кричит Нойман, срываясь с места. — Джим! — резко останавливается напротив замершего на месте англичанина. Это он. Светлые волосы повисли грязными патлами, лицо серое, ноги в обмотках. Это он. Совсем не такой, каким Нойман его помнит, но и он сам сейчас совсем не похож на блестящего аристократа. Какой удивительный случай, какая страшная удача, что они столкнулись именно здесь. С момента последней встречи прошло больше, чем два года. Джим машет из окна своего номера в отеле. Порывистый, верный, родной. Через четыре часа — за это время Вольфганг предполагает успеть поспать и привести себя в порядок — они будут смотреть «Бал-маскарад». Последние две недели похожи на сон, от которого хочется никогда не очнуться. — Вольфганг… — кривая улыбка режет его лицо. Он протягивает Нойману ладони, они жмут друг другу руки. Джим неуклюже обнимает его и по-английски представляет только что звавшему товарищу. — Вольфганг Нойман — университетский товарищ и мой самый большой друг в этой жизни, — продолжает, не переходя на немецкий — Вольфганг знает язык, — Томас Эванс. У нас одна стенная яма на двоих. Надо же, как ему повезло — имеет в траншее  свой угол. Хотя Вольфгангу он и не нужен, ведь спит он разве что на отдыхе, а дремать под ревущим небом можно и привалившись к стене окопа. Нойман и Эванс пожимают друг другу руку, после чего Томас хлопает Эдвардса по плечу и уходит. — Знаешь, кажется, ты мой самый большой друг в этой жизни, — смеясь, говорит восемнадцатилетний Джим. Он сидит в кресле у камина в одном из своих милейших университетских жилетов. Двадцатилетний Вольфганг, — у его ног. Кончается их третий оксфордский семестр. Вольфганг довольно улыбается, хватая его запястье и целуя ладонь. Джим, как всегда из-за любой мелочи, краснеет, гладит его свободной рукой по пушистым темным волосам и тихо продолжает: — И самая большая любовь. — Сигарету хочешь? — Эдвардс кивает, принимает протянутую сигарету, и не может даже зажечь спичку. Руки трясутся. — Давай сюда, — Нойман легко зажигает сигарету и отдает Джиму, закуривает сам, стараясь казаться непринужденным. Они курят, не спеша прохаживаясь вдоль живых окопов, изредка перебрасываясь неловкими фразами о военных буднях. — Слушай, Джим. Он тогда… Забрал меня. Заставил. — Нойман все же заговаривает об этом, не имея сил больше молчать. — Меня тоже, — все та же кривая улыбка. — Он приволок моего жуткого братца, и он ударил меня, когда я попытался уйти. Я просто упал в обморок, прелесть, правда? — пытается по привычке запустить руку в волосы, но чувствует чуть дрожащими от волнения пальцами лишь металл каски. — Мать угрожала отравиться, представляешь? — нервно усмехается. — Я даже не удивлен, — горько улыбается Нойман. — Ты до сих пор?.. — спрашивает он после паузы, не решаясь даже закончить фразу. «Глупый вопрос, конечно же нет», — думает Вольфганг. — Глупый вопрос, конечно же да, — не задумываясь говорит Джим. Оба ненавидят себя за бессилие тогда и теперь. Оба рады, что встретились снова.

* * *

 

  Stille Nacht, heilige Nacht,    Alles schläft…*

Они ночуют наверху у костра вместе с еще полудюжиной немцев и парой англичан. Все накачаны шнапсом, вот только что грязно болтали о женщинах, Вольфганг и Джим, для виду, — тоже. Теперь половина спит, остальные — засыпают. Всем непривычно тихое небо передовой. Только кто-то один, незнакомый, пьяно тянет гимн.

   Tönt es laut von fern und nah:     Christ, der Retter ist da! **

Джим делает вид, что спит, лежа на плече у Ноймана. Словно его, пьяного, свалило прямо на сидящего рядом друга. Тот на секунду зарывается носом в его волосы — плевать, что все в грязи — и снова отворачивается. Как можно в такую ночь заснуть? «Милый Вольфганг! Скажи спасибо за письмо Харрису. Ответ можешь потом отдать тому, кто принесет тебе это. Я видел, ты писал мне, но мать сжигала конверты на моих глазах. Не удивительно, что она добралась до них, если ты слал по почте. Наверное, с моими случилось то же. Подумать только, мне уже двадцать один, а я все еще не могу ничего сделать против этой старухи! Раньше я еще уважал ее, а теперь не могу, противостоять — тоже. Трусливый мальчишка, ей-богу. Она хотела отослать меня куда-нибудь подальше, но решила, что безопаснее будет просто запереть меня здесь. Даже работать не дает, хотя раньше только об этом и думала. Я здесь просто засыхаю от скуки и вечного надзора матери. Мне кажется, еще чуть-чуть, и волны ненависти, которые она источает ко всему живому (особенно ко мне), можно будет увидеть. Кажется, она хочет меня женить. Да я лучше в окно выйду! Надеюсь, письмо подоспеет к твоему Дню рождения. Поздравляю. Надеюсь, тебе понравится книга. Подумать только, я тебя уже больше, чем полгода не видел. Пожалуйста, можешь прислать мне свою фотокарточку? Как мне здесь без тебя плохо! Завтра Рождество, первое без тебя за эти годы. Поговорить не с кем. Но мне не нужен кто-то, мне нужен ты. Но не буду тебя дальше этим всем расстраивать. Знаешь, я вчера читал…»

*  *  *

Они забиваются в угол ямы Джима и отчаянно целуются. Наконец-то одни. Два чертовых года. А до этого еще два. Невыносимо.  — Еще и писал этому извращенцу все это время, да? С первого раза не понял? И ты правда думал, что я не узнаю? — отец улыбается и поднимает брови, — Ничего, теперь из тебя всю эту дурь точно выбьют. Заслышав чьи-то глухие шаги, Джим почти что отпрыгивает к противоположной стене. Три его приятеля проходят мимо, выкрикнув веселые приветствия. Нойман тянется к его руке — у самого дрожат пальцы. Страшно. — Боже мой, Вольфрель, — вдруг истерично шепчет по-немецки Джим, — я не могу здесь, не могу… У меня уже крыша едет, понимаешь, я не могу, я здесь даже не сплю. — Я тоже, — Нойман горько смеется и припадает к его губам. Все осточертело. — Я иногда сижу в окопе и думаю о том, как бы скорее умереть — так мне страшно. — «Dulce et decorum est pro patria mori***»… — усмехается Вольфганг, когда Джим прячет лицо у него на груди. Каждый, кто верит этой фразе, ничего не знает о войне. 

*  *  *

До Рождества остаются считанные минуты.  Все выглядит как-то непривычно-волшебно — свободное звездное небо, костер, свечи, Джим. Второй день вздрагивающий и испуганно озирающийся от каждого звука чьей-то хлопушки. На войне он превратился в один большой дрожащий комок нервов, но началось все еще тогда. Для них обоих. — Это все для вашего же блага, господин Нойман, — вкрадчиво говорит доктор. — Раздевайтесь. Безразличный от наркотиков Вольфганг снимает больничный халат, обнажая худое в синяках и ожогах тело. Ему уже совершенно все равно, к тому же, любое сопротивление бесполезно. — Тебе это нравится, нравится, извращенец а? — шипит доктор, рывками вталкивая в него что-то холодное и твердое — Вольфганг не понимает, что. Он кричит, заливается слезами, чувствует стекающую по внутренней стороне бедра кровь. Скорее бы все закончилось… Больно. Доктор явно наслаждается властью и жестоким процессом. А «извращенец» — Вольфганг. Обычно «лечение» здесь длится не дольше нескольких месяцев, но отец просит подержать для закрепления чудесного эффекта. «Тебе же лучше» — говорит он. Они сидят вокруг костра, пять британцев и пять немцев. Пьют ром и шнапс. Жгут английские и немецкие свечи, одинаковые на вид. Еще два дня назад эти люди должны были друг друга перестрелять. А ведь когда-то перемирие кончится. Значит, еще успеют.    

Sleep in heavenly peace…***

Иногда им обоим кажется, что если они и дождутся peace, то только heavenly.

*  *  *

— Вольфрель, давай убежим. Прошу тебя, давай уйдем, в Швейцарию, в Америку, куда захочешь… Подальше отсюда. — Джим нервно курит, у него такое лицо, словно сейчас с катушек съедет. Нойману больно на это смотреть.  — Ты правда веришь, что мы сможем? — Я не могу здесь оставаться, не могу! Я понимаю, да, это бред, но как нам еще уйти отсюда… — ломано разводит руками. — Ничего не получится. Нас поймают. Это мы тут сложили оружие, а они… Они нас с радостью загребут. И как мы доберемся до границы? У нас нет ни денег, ни еды, ничего. А если и доберемся, то что там? Все бесполезно, Джимми, они нас тут заперли до самой смерти. — Нойман смотрит на небо, не видя там ничего, кроме безразличной синевы. — Я не понимаю, что нам делать?! — нервно восклицает Джим, размахивая руками. — И что же нам делать с тобой, сынок, а? Так-то ты любишь свою старушку-мать. После всего, что я для тебя сделала! Это твоя благодарность? Запомни мои слова, ты еще благодарить будешь, когда… Станешь нормальным. Но это! После всего, что я для тебя сделала, неблагодарный, убийца родной матери, после того, как я… Нойман пожимает плечами, закуривает. Он не знает, что делать. Зачем после всего, что было, они снова встретились? Именно теперь, когда у них есть считанные дни, теперь, может, остались часы, минуты до того, как снова раздастся грохот артобстрела. — Слушай, Джимми, звучит наивно до жути, но послушай, — затягивается, держа сигарету в дрожащих пальцах и произносит давно рвущиеся наружу слова, — В любом случае, как бы эта война не кончилась, я хочу найтись и… Остаться. Я не знаю, как это все выйдет, но хочу, чтобы получилось. — После того, как мы покорно и трусливо слушались мамочку и папочку? — удрученно усмехается Джим. — Ты прав. Но я не хочу так больше. Я не могу снова… Ты лучшее, что было со мной за эти годы, — горько говорит Нойман, сжимая плечо Эдвардса. — Ты тоже, — он растягивает губы в нервной счастливой улыбке Казалось бы, громкая, пустая фраза. Но на самом деле, было ли у них что-то еще во всем этом клубке ненависти, запретов и унижений? «Дорогой Вольфганг, Я надеюсь, что смогу отправить это письмо, а ты — получить его. Прошу, если оно дойдет до тебя, не молчи, если не хочешь больше меня знать, хотя бы об этом напиши. Я бы извинился, что так внезапно исчез тогда в Париже, но, думаю, ты и так знаешь, что за мной приехала мать. И я снова ничего не смог с ней сделать. Все такой же трус. Представляешь, она задумала меня «вылечить». Разумеется, ничего не вышло. Разве что от моих нервов теперь ничего не осталось. Я теперь просто… Я не могу сейчас писать о том, что со мной было, разве что потом. Не могу. Мать не говорит, что с тобой. Из тех, с кем мне наконец позволили встретиться, никто ничего доподлинно не знает, разве что Харрис согласился помочь. Даже не знаю, зачем тебе это все сообщаю. Может, вообще глупо было тебе писать. Надеюсь, с тобой все в порядке. Всегда твой сердцем, Джим» Вольфганга не удается разыскать. До его выхода из лечебницы остается больше двух месяцев.

* * *

Вечером они собирают по несколько приятелей, чтобы выпить. Третий день тихое небо, третий день все люди братья. Во всяком случае, все, кто здесь. Кому нужна эта война? Им ли? Зачем? Смеясь, хлопая друг друга по плечу, обе компании прощаются, чтобы через несколько минут сойтись у общего костра. Направо идут за ромом, налево — за шнапсом. Вот они залезают в полупустые траншеи. Слышится орудийный залп. — Джим! — орет Нойман, и его голос сливается с одним общим криком. Он пытается вылезти из окопа, совершенно не думая о том, что его может убить немецкая же артиллерия, сейчас присоединится и английская… Его кое-как удерживает один из товарищей. Джим забивается в угол своей дыры в стене и обхватывает руками голову. Рыдает и раскачивается вперед-назад. Наверху упали первые снаряды, а вместе с ними мертвые, раненые. Невредимые в панике бегут к своим окопам, кто-то отстреливается, кто-то молит о пощаде. Здесь снова началась война.

* * *

Джим два дня не ест, не спит, только бормочет что-то да размазывает по лицу грязь и безнадежные слезы. Он ненавидит трусливого себя, слабость Вольфганга, свою мать, его отца, ненавидит войну, короля, кайзера, генералов, лично каждого, кто собирал эти ружья, снаряды… Все еще никто не высовывает и носа из траншеи. Не удивительно — верная смерть. Там, где он сейчас стоит, расстояние между английским и немецким окопом всего шагов сорок. Что толку здесь оставаться, когда он все равно умрет? Не от пули или бомбы, так от ужаса и тоски. Что толку оставаться? Джим нервно смеется своим мыслям. Вольфганг где-то там, в нескольких десятках шагов. Плевать, если его возьмут в плен, главное, что не здесь… А вдруг оставят там? Лишь бы не здесь, хотя бы с ним, не одному. Сначала люди, потом война. Он не выдержит ждать его еще несколько лет. Ясно, что эта война быстро не закончится. Даже не подумав о подобии белого флага или о том, что безопаснее будет ползти, Джеймс Эдвардс выскакивает из окопа и бежит. Бежит навстречу чьей-то пуле нарезного ружья. Значит, все-таки от пули. В вечер их последней встречи снаряд убил Вольфганга Ноймана.