Лицемерка

Кажется, им было девятнадцать, а может двадцать — Клаус плохо помнит те года своей жизни, они покрыты толстым слоем разноцветных таблеток и острых иголок. Клаусу было плевать, а Эллисон надо было снять напряжение, делая вид, что она контролирует свою жизнь. Притворяясь, что она не потерялась в реальном мире, пуская направо и налево свою ложь. Ложь, которая всегда становится правдой. Страшная сила, на самом деле, но, Клаус любит вспомнить об этом с горечью, хотя бы отключаемая. Хотя, возможно, у Эллисон какой-то синдром лжеца, Клаус что-то читал об этом в одной из бесконечно скучных книжек Бэна с множеством жутких чёрно-белых картинок. Учебники по анатомии и патологиям его мало интересовали, если честно. Эллисон всего лишь забрала его из реабилитационной клиники, тогда она ещё верила, что брат сможет завязать. Клаус был с ней груб, обозвал лицемеркой и посоветовал прекращать строить из себя сестру. Не то чтобы Клаус действительно так думает, просто у него паршивый день с ломкой и болтливыми призраками, среди которых сегодня нет Бэна. Отвратительная жизнь. Эллисон снимала неплохое жильё в шумном районе, где Клаус легко раздобыл себе очередную дозу, вернувшись из магазина без продуктов, веселым и обдолбанным. Эллисон на это только устало вздохнула, и Клаус всё же попросил прощения за свои слова, предложив выпить. Вино было некрепким, полусладким, и они закусывали восхитительными конфетами с ликёром. Эллисон даже не была пьяна, только жутко напряжена и измотана. Устала от лжи, внушения другим людям, что она чего-то стоит, и попыткой понравится своему отражению в зеркале. Образу, который для себя создала — щепотка правды и полная порция обмана. А Клаус предложил-то это не всерьёз. Положил ей ладонь на колено, расслаблено улыбнулся, да спросил: хочешь отдохнуть? И имел он в виду самое пошлое, что могло прийти на ум любому взрослому человеку. Эллисон это понимала, когда положила свою руку на его и таким же лёгким тоном сказала: хочу. Она не была пьяна, укуренна или разбита жизнью. Она точно знала, что делает и с кем. Она всегда получала то, чего желает, а если это можно получить и без лжи, тем лучше. Клаус был нежен, осторожен, при том, что сам просил быть с ним грубее, жестче, не церемониться. Черт, они даже до кровати не добрались, посчитав, что кухонный стол у окна в четыре часа дня идеален для этого. Эллисон лишь была рада, что в её сумочке нашёлся презерватив. Клаус бы спросил о том, зачем она носит с собой пачку презервативов, но он знает, что в кино без дара убеждения можно попасть либо по блату, либо через постель. Кто знает каким способом попасть проще? Впрочем, не ему судить; ха, точно не ему. Клаус смеётся ей в ухо, когда нос щекотит её светлые кудряшки. Волосы бесповоротно испорчены, но ей идёт. Клаус говорит, что она тёплая — Эллисон думает, что только он может сделать такой комплимент. Только Клаус обращает на это внимание. Эллисон кажется, что Клаус знает женское тело, лучше неё самой, потому что такого точного попадания в десятку по всем нужным точкам у неё ещё никогда не было. Её это немного забавляет, ведь это Клаус воровал все её юбки, топы, косметику и даже порой бюстгальтеры; честно, Эллисон не думала, что её брата в принципе интересуют женщины. Кажется, лет в пятнадцать она мысленно пустила слух, что переспит со своим братом. Наверное, стоило уточнить, ведь братьев у неё было четверо на тот момент. Не то чтобы Эллисон разлюбила Лютера — нет, ни в коем случае. С Лютером всё сложно, тяжело и хочется сделать всё правильно. Она бы не смогла позвонить ему, попросить приехать, переспать, а потом сделать вид, что ничего не было. Нет, она так не может, не с ним. А Клаус… он намного проще, здесь и сейчас — больше никогда. Клаус обращается с ней как с королевой и готов буквально встать на колени — и от этого сносит крышу. Клаус хочет подчиняться, упасть ниц целовать чужие ноги и может получить от этого удовольствие — Эллисон даже знала точный адрес того, кто его таким сделал. Клаус может бесконечно улыбаться, не вырываясь из своего тумана, и ластиться к любому, кто делает ему больно. Эллисон очень жадная, очень обманчиво хрупкая, очень-очень уставшая от реального мира с его интригами и глупыми законами. Из одной тюрьмы в другую, не иначе. Клаус прав, она та ещё лицемерка. Клаус курит сигареты, не потрудившись открыть окно, но Эллисон не против, ей бы отдышаться. Клаус всё ещё улыбается, напевая какую-то заевшую в голове песню из рекламы. Он так глубоко в тумане, что даже не сможет точно сказать, что сейчас было. Когда протрезвеет — возможно, но не сейчас. А Эллисон смотрит на него, натягивая платье обратно, и думает, что лучше не вспоминать. Она ложится на стол, осторожно забирая сигарету из его всегда холодных пальцев; она улыбается ему в ответ, махая одной ногой в воздухе. — Я слышала слух, что ты забудешь сегодняшний день и никогда не вспомнишь, — Клаус усмехается, Эллисон затягивается его вишнево-женской сигаретой, забывая, что на призраков её фокусы не действуют. Возможно, несколько лет спустя обескураженный сейчас Бэн расскажет Клаусу об этом дне, и паре десятков последующих. Эллисон всё-таки жуткая эгоистка и лицемерка.