California dream

Сехун хлопнул дверцей чуть сильнее, чем намеревался, нахмурился и взялся за телефон. Дрожь, начиная с лопаток, прокатилась по широким плечам, прошуршала под одеждой и осыпалась с кончиков пальцев. Буквы на экране прятались, путались, менялись местами, словно непослушные дети, и ни в какую не хотели складываться в слова. Он почувствовал страх - страх снова быть отвергнутым. Но, прежде чем завести машину, он отправил сообщение всего лишь из двух слов «я поехал», на номер, которого не было в телефоне, но который въелся в его память хуже любых чернил. И стал ждать. Ответа он не получил, но все же его не отпускала надежда, что эти два слова будут замечены и мимолетно прочтены. Отправляться в такое путешествие очень страшно, особенно если твоего возвращения никто не ждет. Его и не ждут. Но если с ним что-нибудь произойдет в дороге, хоть у кого-то будет информация, где он примерно был в последний раз. Потешив свою надежду еще с минуту, Сехун отбросил телефон на соседнее кресло, нацепил на нос солнцезащитные очки, завел мотор и выехал на дорогу. Начать свой путь в полной тишине было необдуманным решением и, послушав журчание мотора с четверть часа, он в конце концов сдался и включил радио, планируя до шоссе отдаться на милость fm-волн. Голос диктора и его плейлист не оставляли шансов настроиться на позитив, незаметно склоняя Сехуна к рефлексии. Пустота в его голове вмиг наполнилась роем мыслей оттенка легкой депрессии. Куда он ехал? Зачем ему это? Как он справится с тем, что ждет его впереди? Что все-таки ждет его впереди? Идея уехать родилась неожиданно, буквально пришла ему во сне; пусть в этом сне он не был собой и прибывал в неизвестных ему текстурах. А когда проснулся, не сразу пришел в себя и еще час прокопался в телефоне, добавляя в отдельную папочку треки, которые в дороге смогли бы помочь ему создать нужное настроение. В родном городе его ничего не держало: ни работа, ни отношения. Эти два пункта оставили неизгладимый след на душе и мрачным шлейфом тянулись за ним изо дня в день, из одного бессмысленного буднего в другой, превращая выходные в еще более бессмысленные придатки недели. Любой другой человек уже давно бы плавал в депрессивном омуте. Но Сехун испытывал к жизни совершенно глупые чувства, и это его спасало. Он впитывал, как губка, тонкие эмоциональные настройки всего, что его окружало. Поэтому смена обстановки была предписана небесным психиатром, который нашептал ему свой диагноз сквозь сон. И если у него оставались хоть какие-то сомнения после пробуждения, то звонок из автомастерской укрепил веру в необходимость поездки. Машина была на ходу, на банковской карте лежала приличная сумма за неотгуленный перед увольнением отпуск, и Сехун вдруг подумал – а почему бы и нет? Правда? Почему бы и нет? Путь он держал в Калифорнию, так и не осознав до конца, почему именно этот штат привиделся ему во сне. На заднем сидении машины устроилась большая спортивная сумка – ничего особенного: пара футболок, рубашек, джинсы, носки и белье. В кармане лежало немного кэша на перекус в дороге, а также карточка, смартфон и дорожная карта с неряшливо отмеченным маршрутом. Он мчался по хайвэю под arctic monkeys и думал, что в его жизни на настоящий момент нет ничего, что могло бы сделать его счастливее. Однако была большая вероятность, что каждая новая миля может принести ему незабываемые впечатления, приключения и возможность вновь обрести гармонию с собой. Сехун хотел бы на это надеяться. Он даже приоткрыл окна, и раскаленный воздух ворвался в охлажденный салон, создав контраст температур, а заодно и бардак на его голове. Это не особо помогло ему прогнать дурные мысли, и пока он стирал шины об асфальт Оклахомы, в его голове персональные тараканы танцевали в паре с Ким Чонином. - Будут сопли, - резюмировал он, не особо желая что-то менять, и продолжил подпевать звукам из сабов. Сидение вибрировало в такт басам, заставляя подпрыгивать его внутренности, но Сехун находил в этом некое наслаждение, способное отвлечь его от тоски. Когда время подошло к обеду, а корпус машины чуть ли не расплавился под безумным солнцем, Сехун добрался до Амарилло. За пять часов езды он изрядно проголодался, поэтому не позволил себе зациклиться на выборе места для отдыха и остановился у кафе с самой пустой парковкой. В начале летнего сезона многие владельцы придорожных забегаловок выставляют столы на улицу, навесив над ними тент, но перед этим явно недооценивают возможности небесного светила и его ярого желания истребить всех к чертям собачьим. Сехун переступил порог кафе и погрузился в искусственно нагнанную прохладу. Зазвенел колокольчик. Утомленная жарой официантка пыталась превратить обычное кофе в кофе со льдом. Таблички вежливо указывали в направлении туалета. Где-то у окна басовито, но истерично жужжала муха, билась о пластиковые стекла и ругалась на кондиционеры. Сехун, прослеживая траекторию ее полета взглядом, мысленно произнес: «Здравствуй, Чонин. Как же я рад (нет) тебя снова видеть». В туалете были дурацкие двери, которые открывались от толчка в обе стороны, и Сехуну знатно повезло, когда он успел отшатнуться и не встретиться лицом с распахнувшейся створкой. - Извиняюсь, - прошипел невысокий парнишка. Его глаз не было видно из-под отросшей светлой челки, а в голосе сквозили эмоции, далекие от совестливых нот. Сехун ничего не ответил. Потому что он снова был там, в 416 километрах по 40 шоссе в обратную сторону, в городе, где было разбито его сердце, где он проснулся этим утром с мыслью о побеге и воспоминанием о белобрысом мальчишке, которого никогда в своей жизни не встречал. Совпадение? Он умылся, посмотрел на себя в отражение и подумал, что директор был прав, сказав, что Сехун стареет. Память начала подводить, бурчать себе под нос становилось обычным состоянием. К тому же тело уже не было таким гибким и пластичным: привычка держать спину прямо, а подбородок выше, не помогала ему быть плавным в движениях. Конечности были все также послушны, силы не иссякали даже после многих часов репетиций, однако со стороны Сехун не видел, как картонно он двигался. Зато это видели директор и главный хореограф. Видели и в итоге решили, что кроме них больше никому нельзя лицезреть этот позор. Что ж, нет плохого танцора – нет проблем, а хлебное место пусто не бывает. В кафе же, наоборот, было много пустых мест, отвратительный кофе и неплохой лэнч. Сехун даже умудрился взять с собой пару сэндвичей и сел в нагретую машину, больше смахивающую на жаровню. Он помчался дальше по автомагистрали, прозванной в народе Главной улицей Америки, протянувшейся с востока на запад через всю страну, и мельком наблюдал, как лента дороги собирает на себя жемчужины городов: Вега, Сан Джона, Санта-Роза, Мориарти, Альбукерке, Гэллап. Попав в Аризону, он не спешил найти ночлег и свернул на 180 шоссе, чтобы добраться до Гранд-Каньона. Нельзя единственный раз в жизни вырваться за пределы не то что штата – за пределы города, и не посмотреть на одно из чудес света, что так любезно попалось ему на дороге. Понятие «на дороге» сильно притянуто за уши, потому что Сехун уже в потемках выехал на 64 шоссе, с трудом нашел мотель с фразой «ну, такое» в неоновой вывеске и, прежде чем наконец-то растянуться на кровати, пообещал себе, что встанет пораньше. Усталость взяла свое и после пробуждения никуда не исчезла. Она вообще стала вечным спутником с тех пор, как рухнула его карьера. Сехун с трудом разлепил глаза и взглянул на стену: на часах замерло раннее утро. Живот напомнил глухим рокотом об отсутствии ужина, и, наскоро управившись с утренним ритуалом, Сехун направился к стойке администратора, чтобы узнать, можно ли позавтракать в столь ранний час. Как оказалось, таких чудаков, как он, в этом месте пруд пруди – полюбоваться восходом солнца над Гранд-Каньоном желали многие – поэтому в мотеле предусмотрен подпольный прилавок с дешевым пивом и дорогими сэндвичами. Пока он жевал подозрительно зеленый хлеб с пожелтевшим майонезом и прелыми овощами, радушный хозяин рассказал, как удобнее всего добраться до Гранд-Каньона и снизить до минимума любой социальный контакт. Следуя этим бесхитростным советам, Сехун отменил поездку вдоль каньона и оставил машину на парковке, а сам, расставшись с 30 долларами, отправился пешком. Первые и самые популярные смотровые площадки были заполнены туристами, и ему пришлось прошагать несколько миль, прежде чем найти уединенный вьюпойнт с отличным обзором. Наверное, как и многие люди, Сехун часто видел изображение Гранд-Каньона по телевизору или в интернете, с разных ракурсов, но неизменно узнаваемое. То, что он увидел вживую, не было похоже ни на одну картинку; глаза улавливали глубину открывшегося вида, пытались привыкнуть к тысячи оттенкам голубого, зеленого и оранжевого. Еще не слишком яркий солнечный свет падал на стенки каньона под острым углом, подчеркивая и делая объемнее неповторимый природный рельеф. Тени от облаков создавали бесконечную череду новых картин на обнаженных горных породах. В какой-то момент Сехун испытал неподдельный испуг: в своей самой обыденной жизни он никогда не встречал ничего подобного по своему величию и масштабу. Казалось, будто он напялил очки виртуальной реальности и немного растерялся от накативших сигналов извне. Только все это было в разы грандиознее. Вестибулярный аппарат забил тревогу, голова закружилась, и он опустил взгляд на свои запыленные ржавым песком ботинки. Он стал задаваться вопросом: как так сложилось, что он сейчас стоит на краю Гранд-Каньона в более чем тысяча километров от дома. Жуткий контраст между восприятием самого себя и ощущениям себя в данный момент заставили его поежиться и отойти на пару шагов. Он накрыл голову ладонями, будто в этот момент запредельно голубое небо должно было рухнуть ему на макушку, зажмурил глаза и взъерошил волосы, прогоняя плохие мысли. В такое было сложно поверить: О Сехун – местечковый танцор, положивший большую часть своей жизни ради карьеры и потерявший все в один миг из-за своих недостатков, приобретенных с возрастом, сейчас дышит воздухом Аризоны и лицезреет огромнейший шрам на теле Земли. «Хорошо, что в душе у меня шрам немного поменьше», - подумал Сехун и, криво улыбаясь, побрел обратно, к визитор-центру. Сравнивать душевные раны с разрезом в земной коре, длиною в 446 километров, было весьма амбициозно. Но он не знал, с чем еще можно сравнить последствия эмоционального вихря, развернувшегося в замкнутом пространстве его грудной клетки. Вернувшись на 40 автомагистраль спустя пару часов, Сехун набрал скорость и стал слепо следовать маршруту, изменить который могла только судьба. У него уже вошло в привычку питаться снеками и газировкой. Раньше он не мог позволить себе этой роскоши. Его работа требовала не только все свободное время и максимальной отдачи, но и поддержание отличной физической формы. Сехун никогда не знал наперед, что ему уготовили стилисты и организаторы: придется ли ему завтра облиться водой, раздеться, влезть в слишком узкие штаны и постараться не порвать их в очередном па. Нужно было в любой момент быть готовыми засветить телом. А теперь жри эту гадость - не хочу. И он уже честно не хотел, его тошнило от обилия глутамата. Ему мечталось о первом и втором блюде, о чистой скатерти и прохладной воде с капелькой лимонного сока перед едой; чтобы горячий бульон прокатился по пищеводу и растаял в области желудка, а свежие листья салата похрустывали на зубах, пока он в уме перечисляет эпитеты к слову «шеф-повар». Но ему оставалось только жевать холодные наггетсы, осыпая штаны размякшей панировкой, и поглядывать на телефон. Он так и не получил ответа на свое сообщение. Если быть честным, оно было не единственным за определенное время. Любая остановка сопровождалась набором все тех же цифр в строке «кому:» и какого-нибудь краткого сообщения типа «Тасаян». И, если пролистать историю сообщений, то можно было заметить, что текст громоздился исключительно справа на экране и отмечал его путь лучше любого личного секретаря. Говорят, что лучше неизвестность, чем горькая правда. О, нет, кто-то жестко ошибается, ибо нет ничего хуже неизвестности. Когда у тебя есть информация, она становится отправной точкой, или точкой конечной. В любом случае ты можешь решать, что делать дальше. Когда у тебя нет ответа, неизвестность убивает. Кроме внутреннего конфликта его еще убивала жара, ползущая на асфальт с аризонских пустынь. Климат-контроль, работая на полную мощность, спасал его всю дорогу, но Сехун по глупости своей не учел, что при такой температуре и при подъеме на холм мотор, работающий на убой, может накрыться. Стоило только проехать несколько городков, как сломался кондиционер, и, не вытерпев и полчаса езды, он был вынужден сделать остановку в ближайшем населенном пункте. Город носил гордое название Кингман, и Сехун почувствовал себя истинным королем, правда, королем неудачников, что тоже было каким-никаким титулом. Оставив машину в ремонтной, он отправился бродить по городу в поисках ресторана с сытной и здоровой кухней. Ему не везло: повсюду были только пончики и бургеры. Магазины закрывались с заходом солнца, а круглосуточные не имели в своем ассортименте полезной еды. Завернув в один из таких, Сехун прошелся по рядам, взяв пачку молока, размером как раз для одиноких одиночек, чудом дышащую хлебную булку, затем не удержался и захватил упаковку чипсов и пару арахисовых батончиков с надписью "ironbody"на упаковке. На кассе была очередь, и он встал за юношей, которому явно не хватало терпения. Капюшон его черной толстовки свисал мешком чуть ли не до поясницы. Белесая макушка с отросшими корнями нетерпеливо подпрыгивала на уровне носа Сехуна, и тому приходилось постоянно отшатываться, опасаясь попасть под внезапный удар. Побросав на прилавок схожий набор продуктов, парень торопливо отсчитал сумму и нервно затарабанил пальцами. Кассир взял скомканные бумажки и принялся их пересчитывать, но блондин уже бежал к выходу, роняя на ходу свои покупки. - А сдача? Тот лишь отмахнулся, обронив коробочку с бытовой краской. Сехун знал, что эта краска только превратит корни волос в рыжие опалины - ему тоже приходилось красить волосы для выступлений, и он был почти профессионалом в этом вопросе. Если б не его национальность, он бы забыл, какого цвета его настоящие волосы. Торопливый покупатель, кстати, как и Сехун, был азиатом - узкий разрез глаз и оливковая кожа выдавали его с потрохами. Чонин тоже был азиатом, а еще его другом, талантливым протеже и идеальной заменой ему на творческом поприще. Сехун забрал свои покупки и вышел на улицу, по-взрослому шурша пакетиком. Мимо промчался кадиллак, из колонок которого мяукало что-то треповое, и все тот же блондин нарочито громко хохотал, привлекая к себе излишнее внимание. Машину резво занесло на повороте, донеслись восторженные крики, и кадиллак скрылся в опускающихся сумерках. Сехун лишь осуждающе покачал головой и направился в сторону своего сегодняшнего ночлега. Возможно, со стороны могло показаться, будто он презирает эту шумную молодость и безрассудные поступки, но на самом деле ему было элементарно завидно, что он уже не может позволить вести себя так же. Он не мог определить для себя, что его сдерживает от самоуверенности и яркости. Может, это за него говорило воспитание, может, усталость от излишнего внимания к публичной персоне, а может, чертов возраст. Мышцы с непривычки ныли: им не нравились ни длительные прогулки, ни затянувшееся бездействие, но душа вела себя странно и хотела повторения. Хотела увидеть что-то такое же феноменальное, красивое, способное поразить воображение. Зайдя в свой номер, Сехун развалился на кровати, блаженно постанывая, развернул карту и завис над ней, прокручивая в голове один и тот же вопрос - «куда?» Из Кингмана прямо на север вело 93 шоссе, в сторону Лейк Мида. Туристическая карта, которую он брал на заправке, показывала, что там есть, на что посмотреть, пусть и придется дать знатный крюк. Как он уснул, Сехун снова не уследил, проснуться же пришлось от звука телефона с картой на лице и в невыносимой духоте. Он подскочил и стал рыскать по кровати в поисках назойливого гаджета. - Алло? Машина была готова. Сехун тер свое лицо, прогоняя дремоту, до тех пор, пока не разобрался, почему ему так рано позвонили. Оказалось, что часы давно перевалили за полдень, солнце жарило человеческие стейки и возмущалось, почему оно не может добраться до него сквозь жалюзи. Ему пришлось намочить голову, и, когда он дошел до автомастерской, волосы успели высохнуть, нагреться и антеннами навостриться в разные стороны. Врубив кондиционер и заправив полный бак, он поехал на север по автостраде. Ровная трасса с желтой каймой пролегала по долинам, и на ее ровной поверхности то тут, то там вырастали возвышенности. На обочине росла сухая, безжизненная трава, тот ее особый вид без какого-либо названия, на которую не хочется любоваться, трогать или, упаси бог, бродить по ней босыми ногами. Лишь голубое небо с перьями облаков разбавляло эту серость и прогоняло уныние. Придорожные указатели сигналили: впереди «зона отдыха Лейк Мид», «река Колорадо», «штат Невада», хотя и без них тут было сложно заблудиться. Сехун пропустил поворот на мост и проехал чуть дальше, притормозив у стоянки туристических автомобилей. Двигаться дальше не имело смысла, зевак собралось столько, что не оставалось места для того, чтобы сфотографировать вид и не зацепить пару затылков. Но посмотреть все же было на что. Какой Американец не слышал о плотине Гувера? Какой истинный американец не гордится этим знаменитым символом штатов? Настоящий триумф, гордость за человечество можно было испытать, если встать на дороге и оценить сооружение издалека. С одной стороны - стена цвета слоновой кости, отвесно обрывающаяся в устье реки. С другой – высокая вода, синим покрывалом уходящая вдаль. На фоне самого большого водохранилища в стране, хорошо просматриваемого свысока, маленькие горы имели розовый оттенок, образуя идеальную картину озерного края. Только не того края, от вида которого веет свежестью и насыщенностью, а такого, который вызывает жажду, желание обложиться льдом и спрятаться в тень. Река, оставив свой след в горной породе, продолжала двигаться дальше, но весь запас ее мощи в этой точке забрал человек на свои собственные нужды. Сехун не разбирался в строительстве и проектировании, не понимал, как устроена плотина, да и не хотел об этом задумываться. Он почти не смотрел вниз, наблюдая за невероятной красотой, протянувшейся до самого горизонта. В его путешествие – это второе знаменитое место, которое он посетил, и это почти подвиг. Теперь он решил завести маленький мысленный список, в котором можно ставить галочки «был там-то». Его список пока что был очень короток. Поборов детское желание плюнуть с высоты плотины, чтобы посмотреть, как слюна неумолимо летит вниз, неся свою мерзкую кару на головы лопухов, и пропадает из виду, а потом быстренько смыться с места преступления, Сехун спокойно вернулся к машине и поехал дальше. Удивительно, что в этом месте собралось столько интересных явлений. Здесь же как раз пролегала граница двух штатов: Аризоны и Невады. Остановившись на заправке, он приобрел карту Невады, со всеми ее дорогами и достопримечательностями, расстелил ее на капоте машины и задумался. Возвращаться той же дороги не хотелось. Ему казалось, что нет смысла идти теми же путями дважды, когда в мире есть столько неизученных дорог, по крайней мере неизученных лично им. Изученные им пути – это линейно выверенные улицы Оклахома-сити. Ни больше ни меньше. Насколько это плохо – быть ограниченным ни условиями, ни врагами, а самим собой, Сехун никогда не задумывался. Но сейчас его одолевало огромнейшее чувство разочарования и упущенного времени. По счастью или по великой задумке Эйзенштейна, 93 шоссе пересекалось с 515, а оно уже вело прямиков в Лас-Вегас. Сехун не был игроком, не любил шумные компании и кутежи, но в жизни было то, что он любил, и это, как не парадоксально, уже не приносило радости. Теперь ему один за другим выпадали шансы попробовать что-то новое, и отказываться от них было глупо. Сехун заметил любопытную тенденцию: между интересующими его точками было примерно одинаковое расстояние в 4-5 часов пути. Собственно говоря, в пригороде Лас-Вегаса он оказался, проведя в дороге примерно столько же. Лас–Вегас издалека был похож на город-фантом, выросший среди пустыни. На манящий оазис, дарящий путнику иллюзию бесконечной легкости бытия. В разгоряченном мареве горизонта были видны только башни и пирамиды, и на их фоне сооружения помельче полностью терялись. И снова повсюду были сплошные туристы. Поэты склонны называть такое столпотворение «яблоку негде упасть», но Сехун бы намекнул этим поэтам, что здесь – в Городе Грехов – и семка-то до земли не долетит. Первое, что бросалось в глаза въезжающему в город – это знаменитый приветственный знак, который сверкал яркими огнями и как бы сулил гостям незабываемые впечатления и приключения. Ее дизайн в популярном в середине XX столетия стиле гуги разработал Б. Уиллис. Эта информация бесконтрольно всплыла в голове у Сехуна, так неожиданно, что брови сами поползли вверх по лбу от удивления. Все потому, что в искусстве он разбирался чуть больше, чем в чем-то вообще. Красная звезда в левом верхнем углу, как символ направлений, показывала, куда может катится Сехун со своими эстетическими знаниями, и это чистой воды плагиат, потому что Ким Чонин уже давно объяснил это на пальцах. Лас-Вегас-Стрип проходила сквозь помпезные сооружения, рожденные в буйном всплеске архитектурных фантазий своих создателей. Поток машин двигался слишком медленно, и перспектива катиться в таком темпе еще 6,5 километров мало кого радовала. А вот Сехуна все устраивало. Он с детским восторгом разглядывал фонтанирующие неоном вывески, сверкающие надписи, заманивающие клиентов в гости. До него не сразу дошло, что в этом городе в принципе нельзя было найти места, где бы не стояли игровые автоматы. Они были буквально повсюду: в магазинах, на углу каждой улице и перед каждой дверью. Сехун увидел копию Эйфелевой башни и Бруклинского моста, Египетской Пирамиды и фигуру Сфинкса, средневековый замок и танцующие фонтаны. «Луксор Лас-Вегас», «Белладжио» и «Сизарс-палас» как магнитом притягивали туристов со всего мира и представляли собой дикую смесь роскоши и порока, эстетики и азарта. На первых этажах таких заведений находились игровые помещения; казино, игровые залы, бары и рестораны. Остальные же места занимали номера. По сути, постояльцам не обязательно было выходить за пределы отеля, чтобы организовать себе досуг – просто, спустился на лифте в главный холл и оказался в стране Фортуны. Большой удачей Сехун не славился. Основываясь на его догадках можно было делать ставки только перевернув прогнозы наоборот, потому что так, как предположил О Сехун, никогда не случится. Доказано! Исходя из этой аксиомы он не видел смысла останавливаться в одном из таких грандиозных отелей: дорого, и наверняка, бронировать нужно было заранее. По улицам шатались люди, забывшие о реальности и повседневных делах. Вдоль дороги росли пальмы, и Сехун винил их в том, что они были не такими высокими. Не такими высокими, как в фильмах, где счастливые и полные энергии молодые девушки и парни катаются по улицам, а слева и справа колосятся пальмы, не давая абсолютно никакой тени и позволяя солнцу выжигать на их затылках «love love love». И от этого всего хотелось злиться и возмущенно кричать: - Где вот это все для меня? От терзаний его отвлекло внезапно освободившееся парковочное место, и Сехун тут же среагировал, припарковавшись, как заправский дрифтер. Косо глянув на транспондер, он помолился дорожным богам, чтобы за этот вираж ему не выписали гигантский штраф и вышел из машины. Пешая прогулка сквозь уличные разноцветные огни и сияющих всем спектром эмоций людей привела его на Фримонт-стрит Экспириенс. Сехуну сначала показалось, что у него галлюцинации, и мерцающие огни города, до этого плясавшие по бокам от него, решили затопить еще и небо и сомкнулись над головами прохожих. Он поднял глаза вверх и увидел над собой огромный видеоэкран в виде арочного купола. Высота этой конструкции достигала примерно 30 метров - точнее он сказать не мог - и уходила вперед на несколько кварталов. Он шел и шел, задрав голову и раскрыв рот, провожал зрачками изображения и встречая новые. Чудом не столкнувшись с такими же зеваками, Сехун очнулся в середине ЖК-навеса и почувствовал жуткую боль в шее. Она укоризненно грызла его позвонки, мол, чего ты, маленький что ли? Больших телевизоров никогда не видел? Таких больших и не видел, если честно, и смысла их делать тоже не видел, но он шел и любовался. Морщился, тер шею и не верил, что такое вообще возможно. Вот они, люди, - перекрыли небо телевизором, а в космос толком-то не улетели. Он был уже достаточно бдителен, чтобы продираться сквозь толпу людей, но именно в этот момент нашлись торопыги, которые чуть не сбили его с ног. Не торопыгИ, а торопыгА. Сехуну везло на низкоросликов, способных его искалечить. Вот и в этот раз на него напал невысокий парнишка, яростно рассказывавший своему другу, как друг его друга в прошлом году катался на каком-то аттракционе. И вот несся же, белобрысый, не разбирая дороги. В волосах запутались кусочки конфетти, в глазах – искорки предвкушения. Весь его вид казался таким знакомым, что Сехун даже замер и недоверчиво нахмурился, пытаясь вспомнить, откуда он знал это лицо. «Стратосфера Лас-Вегас», как гласил указатель, когда Сехун перестал играть в шпионов и преследовать пару юношей, действительно впечатляла. Башня стояла на отшибе от остальной массы богатых отелей, но тоже пользовалась большой популярностью. Из взятой из рук афиши Сехун узнал, что это шестое по высоте сооружение в штатах, что на его вершине есть вращающийся ресторан с панорамными окнами и целый парк аттракционов. «И как только он там уместился?» - подумал Сехун. Он застыл у ее подножия, не имея понятия, можно ли ему войти внутрь, как попасть на самый верх, выгонят ли его взашей, если окажется, что он не постоялец. Губы сами с собой вытянулись в трубочку, из которой вырвался тихий свист, и Сехун поспешил попасть внутрь, с мыслью «не пожру, так покатаюсь». Внутри он нашел тауэр-гид и долго его рассматривал, пытаясь понять, где-что. Через пять долгих минут вежливый персонал рассказал ему, сколько стоит посещение второго уровня, и всучил ему абонемент на несколько аттракционов сразу. Сехун выбрал один и побрел к лифту, удивляясь тому, как это у него получается производить впечатление, будто он готов на высоте 300 метров прокатится сразу на всех каруселях, а потом еще с тарзанкой сигануть прямо вниз, навстречу с землей-матушкой. Поднявшись наверх Сехун долго примирялся со своими коленями, норовившими выгнуться в другую сторону от страха. В итоге он сел, стойко терпел, пока его лишали воли ремнями безопасностями, и орал еще пару минут, рискуя растерять все свои зубы. Свою мужественность он собирал еще минут пятнадцать после остановки. Вертящийся ресторан под названием On the top of the word, как прочие достопримечательности типа музея мадам Тюссо или выставки Феррари, был доступен только проживающим в отеле и людям, поумнее Сехуна, способным открыть сайт и заранее забронировать свой визит. Сехуну же пришлось на своих все нетвердых после аттракциона ногах спуститься вниз, пройтись по тротуарам в поисках уличной еды, вернуться к машине, закинуть вещи на заднее сидение и покинуть сияющий город, чтобы найти себе ночлег. Он вдруг осознал, что грустить-то ему и некогда. То живот запросит еды, то машина – бензина. То заноет спина, то глаза замолят о пощаде. Ему всегда было чем заняться, пока он в пути: нужно не забывать закупаться водой, заправляться, искать, где поспать – спать в машине оказалось довольно плохой идеей из-за ужасного неудобства, - не забывать смыть с себя грязь и пот, достать наличку, придумать, что поесть. Даже, когда он катился в ночи по автомагистрали, диджеи на радио включали душещипательные песни под гитару, а надрывные голоса вещали о преданной любви и разбитых надеждах, он странным образом находил в себе силы переключить радиостанцию, где imagine dragons пели о том самом ресторане на вершине мира, или вообще не о нем, но песня определенно внушала оптимизм. Его мысли убегали далеко от суетных дел, по кочкам маленьких задач, соображений и сиюминутных ассоциаций. Сехун чувствовал, что счастлив. Чувствовал, что дышит, а воздух здесь, в этом новом мире, свежий и богатый на кислород. Все, что раздражало его – это олени и еноты, которые так и лезли со всех окружных национальных парков прямо на дорогу, и из-за которых он не мог набрать скорость повыше. Еще раздражала необходимость периодически подкачивать колеса, но это все были мелочи. Вспомнить только, как гудела его голова, сколько задач перед ним ставили раньше, сколько требований предъявляли и как сильно забывали о его правах… Сехун впервые после увольнения поежился, вспоминая о работе. Раньше, до этой поездки, он не видел изъянов в своей профессии, мечтал о ней, думал, что это его судьба, его выбор, его призвание и сильно скучал. Но чем дальше он ехал, тем сильнее менялся угол его восприятия вместе с точкой зрения. Он выбрался из пригорода Лас-Вегаса на закате. Каждые городок, который он проезжал, даже самый захудалый, обязательно имел в своем наличие отделение почты и казино. Уже сильно стемнело, когда он доехал до Индианы Спрингс, построенного на основе военно-воздушной базы Кирч. Это было еще одно поселение, сбежавшее из фильмов о диком западе: со странными крышами в форме усов Пуаро и деревянными створками в дверных проемах, через которые вот-вот головой вперед вылетит пьяный ковбой, а за ним - его шляпа. Первый же мотель, попавшийся Сехуну на пути, оказался наполовину пуст: видимо, утомленных Вегасом туристов срубило на полпути, и добраться сюда им не хватало сил. Но это место заслуженно носило гордое название «гадюшник», и Сехун еще долго разглядывал матрац на наличие мелких паразитов, прежде чем не раздеваясь улегся на кровать. Его сильно клонило в сон: веки тяжелели и бессовестно слипались, дышать получалось через нос, с долей посапывания. Но Сехун все же заставил себя принять душ и потратить пару минут на созерцание карты. То ли лень делала свое, то ли это он уже вошел в раж, но план в голове сложился быстрый и четкий: Тахо-Секвойя-Долина смерти -Лос-Анджелес. Основываясь на этом, он попытал удачу и забронировал для себя маленький коттедж в Соуз Лейк, надеясь, что еще остались свободные места. Ему тут же перезвонила милая девушка, осведомилась о сроках проживания и способе оплаты и в целом вела разговор так, будто с ней невозможно получить отказ. Он не помнил всего разговора – отметил лишь, что подтверждение упало на почту и тут же уснул. Ему снилась пустыня с потрескавшимся солончаком, rolling stone, поющие на вершине дюны «... она сказала, что ее отец был алкоголиком, а мама – той еще гадюкой...», и Джаред Лето, обнимающий ствол всеми своими конечностями. Утро его встретило уже привычным ритуалом: перекус, вода, заправка, смска. На экране светилось «Тахо», и он впервые задумался, а кому это нужно – знать, на каком он пути? 95 шоссе радовало его своими пейзажами: то горы сменялись лесами, то внезапно возникали пустыни, то долины простирались на многие километры. Штат контрастов удивлял его снова и снова, будто учитель географии проводил свой скорый экскурс по климатическим поясам, иллюстрируя картинками. И больше всего воображение Сехуна поражало наличие вулканов – мелких прыщей на коже Земли, такой юной – ведь по космическим меркам этот мир действительно был молод - и такой похеренной. Сехун любовался видами без какой-либо ревности, ведь он был уверен, что чуть позже рассмотрит всю эту пестреющую разнообразием красоту, изучит, исходит, потрогает. Однако чуть позже он оказался в пробке, возникшей из-за ремонта фривея, поочередно двигаясь с колонной машин в одностороннем движении. Пока Сехун ждал своего часа, когда дорога снова позволит ему набрать скорость, он рассматривал заброшенную заправку с облезлыми цистернами в кустарниках и вспоминал кадры из «Обители Зла», вроде третьей ее части, но это не точно. На ум пришел саундтрек, потом второй, и он стал искать их на своем плеере, чтобы погрузиться в утопично-апокалиптический мираж, где все сильные личности, не реализованные в своем вялотекущем существовании, становятся героями поколения, обретая себя в войне со смертью. И Сехун точно знал, что будь он участником таких событий, то точно бы сдох в первую же секунду заражения, ибо даже обычный кондей мог подкосить его здоровье. Вскоре, разморенный полуднем, он начал засыпать прямо за рулем, поэтому съехал на обочину и задремал до тех пор, пока его не разбудил липкий пот над верхней губой. Стояла несносная жара, и Сехун не находил слов к её описанию. Он просто вылил целую бутылку воды себе на голову, проклиная себя за расточительность от лица африканских детей, и покатился дальше. Когда кактусы размером с деревья сменились на густую лиственную растительность, а холмы с голливудскими надписями на длинных боках вдруг выросли, обратились в горы, подобрались к проезжей части и принялись искривлять дорожное полотно, Сехун снова набрал номер ресепшена. Заручившись поддержкой милой администраторши, которая заверила его, что чуть ли не весь персонал ждет приезда мистера О на озеро Тахо, он принялся подпевать песням bon jovi. А когда это ему надоело, дело дошло до нового альбома arctic monkeys, из-за которого целый час его пути стал самым скучным и спокойным часом всей его жизни: только серость асфальта и серость ритмов. Указатели показывали расстояния в милях, намекая, что без машины людям нечего делать в этих краях. Где-то недалеко располагался Йосемити, но Сехун не хотел поворачивать туда. Близился закат, и он мог мечтать только о мягкой постели и запахе свежести. Части тела противно прилипали друг к другу, будто их обмазали джемом. Он старался лишний раз не шевелиться, чтобы не слышать мнимый звук, который случается, когда отлепляешь наклейку или мнешь жвачку для рук, или просто размыкаешь слипшиеся ладони. За окном тем временем проплывало еще одно смотрибельное творение природы. Моно Лэйк - озеро с вулканом посередине - больше похоже на нарисованную пастелью картину, нежели на живой пейзаж: так много на нем голубых, серых и розовых мазков. Блики солнца на кайме озера были настолько белы, что казалось, будто нерадивый художник забыл промазать полотно в этих местах. А облака! От них всегда захватывало дух. Сехуну вспомнилось, как его друг с незашоренным годами взглядом смотрел на небо, замерев у угла дома. Задрав подбородок и внушая линией челюсти и углом кадыка всем проходящим мимо девушкам любовь к геометрии, он восторженно смотрел ввысь. «Смотри, - говорил он. – Смотри. Я будто плыву на корабле. И небо мне – море. А тучи – дельфины». О лишь промычал, потому что он тоже закинул голову, представив, что угол дома – это нос корабля, разрезающий гладь синевы. Вот только у него почти сразу закружилась голова, замутило в желудке, а завтрак защекотал горло. Тучки – дельфины поселили в нем морскую болезнь и нелюбовь к юности - слишком уж пьянило это все, морочило голову. Сехун внезапно опомнился, что друг теперь носил статус «бывший», и подвис. В этот момент он понял, что заблудился. Он пересек городскую черту «Стейтлайн», вокруг пестрели казино, и сначала ему показалось, что он привез кусочек Лас-Вегаса с собой или потерялся в себе настолько, что даже вернулся обратно. Пришлось выйти из авто и спросить прохожих, где же здесь тихие опушки и уютные коттеджи, ведь блекджек – это не то, что он искал. Оказалось, что Соуз Лэйк Тахо граничит со Стейтлайн так же, как Калифорния с Невадой: абсолютно разные, они перетекают друг в друга незаметно, и встав на одной из дорог, можно побывать в двух штатах одновременно. Сехуна передернуло, ибо это больше походило на какой-то драматический фильм о великой любви, но те прохожие, у которых он осмелился спросить дорогу, смеялись и настойчиво вели его к границе штатов. Так он и встал, растопырив ноги, пока его фоткали, а затем с выдохом облегчения вернулся в свою машину. Его коттедж походил на полено, брошенное кем- то на желтый газон, с обрубленным задником и грибами-балконами. Торцы были украшены каменной кладкой, и это резко бросалось в глаза, сбивая Сехуна с выстроенного образа. Но он лишь улыбнулся администратору, получил заветные ключи от номера и пропуск на озеро и попрощался. В его апартаментах пахло так же, как и в любой гостинице: крахмалом, новой мебелью и пустотой. Обслуживающего персонала было не видно. Люди хорошо выполняли свою работу – быть призрачными нотками в симфонии сервиса. Поэтому ему все время казалось, что сам номер готовил себя к новому владельцу, проветриваясь, очищаясь и не оставляя следов своего прошлого обитальца. Для всех и одновременно ничей – как любая знаменитость или любая проститутка. Сехуна все устраивало, в планах было остаться на две ночи. Он начал с большим внутренним удовлетворением представлять, как отоспится, отдохнет, дождется, когда его пятая точка перестанет быть плоской и отсиженной, съест наконец-то горячий, наваристый суп и отправится дальше. Дорожная карта была повешена на стену, на столик были небрежно кинуты ключи и разряженный телефон. Сехун навестил ванную и отмокал там полчаса, прежде чем уснуть, звездой развалившись на широкой кровати в одном влажном полотенце. В обед – Сехун снова побаловал себя долгим сном – он пошел к озеру и наконец-то понял, зачем ему нужен был пропуск. Тахо было огорожено забором - пляж платный, но постояльцам местных отелей это развлечение становилось автоматически доступным. Озеро славилось чистой и прозрачной водой, а окрестные горы - обилием горнолыжных трасс на любой вкус и уровень мастерства. Правда сейчас, в самом начале лета, о зимних спортивных развлечениях напоминали только подъемники на склонах. Озеро было таким, каким его рекламировали на туристических сайтах – ярко синее, совсем не удивительное, но чересчур притягательное. Отчего-то хотелось опуститься на землю и не сводить глаз с его поверхности, лишь изредка позволяя пройтись взглядом по контуру горных вершин. Природа лечила Сехуна, придавала уверенности и смелости. Ему все больше хотелось окунуться в жизнь без страха и сомнений, собраться с мыслями, отпустить ненужное и начать что-то прекрасное. Только вот с чего начать, когда весь мир – это прилавок кондитерской, а ты – малыш, у которого разбегаются глаза? Горы окружали местность со всех сторон, и, если ехать по дороге прямо, смотрящему могло показаться, что с ними можно столкнуться. Они были повсюду и настолько близко, что можно было разглядеть деревья, взбегающие по каменистому склону, самые сильные, самые стойкие из которых находились впереди и немного выше. По заплатанным тротуарам Сехун добрался до пляжа, лишенного внимания и чистого песка. Его территория была усыпана булыжниками и камнями побольше – лысые, белые, они доходили до линии воды и спускались чуть дальше, в непосредственную ее синеву. Сехун шел параллельно кромке водной глади. Подобрав с земли парочку крупных шишек, он поставил их на раскаленный бок валуна и сделал фотку – вторую в этой поездке. Вскоре его уединение украли какие-то туристы-активисты, у которых он подслушал о популярном вьюпойнте, с которого открывался самый потрясающий вид. Сехун не поверил им, ведь что могло быть лучше, чем эта глубокая, синяя гладь, в которой и купаться-то не хотелось, ибо желание обмыться здесь казалось в высшей мере святотатством. Бойкая компания пригласила его с собой, повела долго вдоль озера и в итоге заставила удалиться от берега и подняться вверх по склону. Когда сквозь деревья стал проявляться блеск воды, Сехун забыл, как дышать. Он ускорил шаг, припадая на пятки, в конце почти бежал, отталкиваясь ладонями о шершавые и теплые стволы деревьев, и оказался на выступе у обрыва: изумрудная бухта предстала перед ним, как на ладони. Зелёный лесной массив обхватывал залив подковой, его же выделял светлый, выжженный солнцем песок. В центре озера, на маленьком островке Сехун разглядел какие-то сооружения, которые сначала показались ему руинами. Оказалось, по словам все тех же просвещенных туристов, что это Летний дворец 1920-х годов постройки, являющийся репликой скандинавского замка. И остров носил гордое название Викингсхольм, хотя что там от нордов, кроме скандинавских развалин, он не понял. Да и какие викинги в западной части Америки? Внизу проходил небольшой пароход, оставляя за собой вспененные следы. Люди на его палубе суетились, фотографировались. Сьерра-Невада тянула на себя синее полотно сразу с двух сторон: с неба и с воды. Затолкав режим нуделки в себя поглубже, Сехун хотел было распрощаться со своими спутниками, но те предложили его сфотографировать. Он пощурился, похмыкал и согласился, ссылаясь в своих мыслях на большую услужливость местных туристов. Когда те вернули ему телефон, мужчина задумался, а не создать ли ему новый акк в инстаграме, чтобы выкладывать туда свои путешествия. Может быть тогда на него все же обратят внимание. Кое-кто, в единственном числе. Его коттедж встретил прохладой и покрывалами в гипнотически пестрых кругах, но от разогретых летом стен пахло слишком приятно, чтобы прятаться внутри. Он уселся на террасе, закинув ногу на ногу, деревянный стул с клетчатой обшивкой скрипнул под ним, но остался стоять на своих четырех. Ветер слегка ерошил волосы и очень сильно – ветки деревьев, тень от которых плясала на земле и зачаровывала своей плавностью. Сехун заказал себе ранний ужин и поел тут же, на улице. Потом взял немного вина и стал танцевать с бокалом под музыку в своей голове, топча деревянные половицы. Танцевать – это его. Это то, что он делал с детства. Это то, что он хотел делать 24/7 и еще немного дольше. Это то, из-за чего он не мог слушать ритмичные песни, если в предвкушении припева здесь и сейчас не мог сорваться в пляс. Это он любил больше своей жизни. И ему жаль, чертовски жаль, что теперь этот вид деятельности, его личный порыв души, уже никогда не станет его делом жизни. Хотелось бы напиться, но завтра в дорогу. Следующий день принесет новые впечатления, куда не посмотри его будут сопровождать новые горизонты. Новые дороги, новые пути. Но глупое пьяное сердце желало, чтобы в конце этих новых путей его снова и снова ждала старая любовь. Когда уносили пустые тарелки, Сехун арендовал ноутбук и просмотрел с десяток туристических туров. Пара из них оказалась подходящей по времени прибытия, и автобусы по маршрутам отправлялись из одного и того же города со странным названием – Оланча. Он купил билеты, отнес компьютер в домик администраторов, а потом еще два часа потратил на то, чтобы заново освоить инстаграм и найти в нем Чонина. У того все было хорошо, судя по фото с глянцевых журналов, выставленных его персональным менеджером. О том, что он провел слишком много времени, впериваясь в яркий экран, ему напомнила мерзко-сладкая боль, застрявшая между ресницами и бровями. Отложив телефон на соседнюю подушку, он поднялся и расшторил окно, затем вернулся в постель и приготовился ко сну, поглядывая на желто-розовые перья облаков между затяжных морганий. Дорога между Соуз Лэйк и Оланчей показалось Сехун слишком торопливой. Двигаясь с определенной целью и желая не опоздать к чекину, он просто терпеливо нажимал на газ и ждал, когда истекут эти несколько часов. Коттедж он покидал с чувством легкой тоски: интерьер не был в его вкусе, но на некоторое время он представил, что это его дом или место, куда можно вернуться и где непременно ждут. В голову даже закрадывались мысли об оседлом образе жизни, но что бы он стал делать в этом курортном городишке? Сехун вообще быстро привыкал к людям и к местам. Его память цеплялась за вещи и детали и намертво привязывала душу к этим непостоянным явлениям, главным дизайнером которых было время - самый безумный дизайнер, со специфической любовь к ретро и с маниакальным нигилизмом. Сехун помнил свой дом, в котором вырос; его ухоженный газон и гараж, переделанный в дэнс рум за неимением машины и имением увлеченного танцами ребенка; его открыю кухню и запах подгоревших тостов; аромат маминых духов и шелест хлопьев, падающих в тарелку; теплом солнца, греющего макушку через воздушную ткань занавеси, и вкус у этого солнца точно был апельсиновый, с мякотью. Теперь на месте дома был Таргет, с парковкой и покупателями, все как полагается. Еще он помнил свою школу, с древними оконными рамами, от которых зимой тянуло лютым холодом и замерзал подоконник вкупе со всеми близко сидящими детьми; с меловой доской и скрипучим мелом, осадками из белого крошева на полу и вечно вонючей тряпочкой для протирания. Директор – верный служака стране, непреклонная старая скала среди беспокойного моря детей с огромными рюкзаками. Вечно хлопающие шкафчики, оглушающий железный звонок на урок и любимая трибуна вокруг стадиона, перед которой - безобразно большое поле, за ней - мягкий песочек со следами грабель для прыжков в длину. Теперь все иначе. Сехун был там. В школе теперь новый директор – дама в строгом костюме и с видом павлина; везде компьютеры, телевизоры, запах пластика и пыли летнего ремонта. Запах грусти и места, куда уже не вернешься с учебниками за пятый класс наперевес. Теперь же ему снова приходилось уезжать, и было ошибкой оставаться здесь надолго. Хотя… разве два дня – это долго? Наверное, слишком. Для сердца, которое больше не хочет привыкать. Сехун выписался из домика, загрузился в машину и включил свой плейлист. На очереди был новый альбом the carters, который пришлось тут же выключить, потому что неосознанные дергания за рулем еще никого до добра не доводили. Затем играли shinedown, devil которых он на репите прокрутил раз шесть – настолько ударной была эта песня. В итоге он остановился на ненавязчиво агрессивных blackbear, размягчавших его мозг в отличном дуэте с нарастающей жарой. К тому моменту, как он подъехал к Оланче, его голова уже изрядно трещала. В мотеле он закинулся аспирином, намочил голову, обвязал ее белым полотенцем, не забыв оценить свой вид по десятибалльной шкале, где десять – это handsome, а минус десять – это его махровый тюрбан и капли воды на висках. Таких жертв стоила его следующая поездка, и никуда-то там, а в Долину Смерти. И умирать он там не собирался. Однако через два часа он мечтал об этом с сердцем, наполненным искренностью. - Экстремальные температуры, - сказал гид, когда Сехун выбрался из туристического автобуса, в котором по полу ползал холод, и коснулся подошвами уставшей, потрескавшейся земли. - Пейте больше воды, - сказал гид, а Сехун уже искал, где можно отлить, потому что три бутылки – это перебор. - … занимает территорию, равную 3.3 миллионам акров, Долина Смерти (Death Valley) считается самым большим парком на территории США и сопредельных государств. С запада Долину Смерти подпирает гора Телескоп Пик, вознесшаяся на высоту 11.049 футов. А на востоке долина упирается в подножие горы Дантес Вью, с высоты 5.475 футов которой открывается потрясающий вид почти на всю долину, - рассказывал гид, рассаживая туристов по внедорожникам. Сехун огляделся и чертыхнулся уже вслух, потому что не рад, ой, не рад он этому трипу. Пока они бродили по царству песка, топтали великие дюны Мескит, фоткали иссушенные, искривлённые ревматизмом деревья, Сехун все поглядывал на небо в поисках стервятников. А как еще он смог бы определить момент смерти, пока адское пекло неотступно преследовало его. Будь кто-нибудь рядом из знакомых, он бы не постеснялся и ныл без остановки. О том, как сохло во рту, как хотелось облизнуть губы, но они горько-соленые, и от этого в стократ противнее. О том, что в широкой пройме белой футболки плечо липло к подмышке, и будь у него не белая, а, допустим серая футболка, то всем в их отряде идиотов довелось бы наблюдать, как по его спине стекают воды Ниагары. Люди ползли по горкам, любовались красками природы, валялись на песке, набирая его пригоршнями в шорты, а он тер нос, в который затекали капли пота, щурился и в уме жестил шутками, хуже Льюи Си Кея. Но и тут его обошли мудрые переселенцы, которые когда-то там и зачем-то там проходили через эту местность, награждая каждую ее возвышенность и углубление жизнерадостными названиями: Долина Смерти, Похоронный хребет, гряда Последнего Шанса. На грунтовой дороге его трясло так, что Сехун радовался отсутствию завтрака в его желудке. На иных изгибах дорожного полотна в животе булькала вода, рядом ойкала женщина и поливала землю за бортом джипа. Они зачем-то ехали сразу в дальнюю часть парка, и каждый из путешествующих понимал – это дорога не для слабохарактерных. Сехун лишь сжимал губы поплотнее и злобно поглядывал через глазки--щёлочки. Его белый импровизированный тюрбан все сильнее приобретал иной цвет, но он этого не замечал. Снять головной убор означало схлопотать солнечный удар и выпасть из машины, и это все в 113 градусов по фаренгейту. Потухший вулкан Убехебе походил на поникшего О Сехуна: широкая бездна, оставшаяся от чьего-то бомбического падения, на дне которой рос кустарник. И в чем тут сходство, он объяснить не мог, слишком запутано. После кратера их караван поплелся в Долину камней, существование которых наконец-то вселило в Сехуна желание смотреть по сторонам. Он прочувствовал, буквально отследил момент просветления, и вот уже стоял над четкими полосами на песке, которые оставили (нет, ну, честно, это они сами) валуны — на вид самые обыкновенные, размерами от футбольного мяча до полтонны весом. Как эти камни меняли свое место расположения, воображение отказывалось даже представлять. Никто не видел, как они движутся. И всё ж они упорно ползли, будто живые, изредка переворачиваясь с боку на бок, оставляя за собой следы, тянущиеся на десятки метров. Что надо этим камням? Куда они ползут? Зачем? Глинистое дно Рейстрэк-Плайя, почти всё время сухое, было непригодно для растительности. Его поверхность была покрыта равномерным узором из трещин, образующих неправильные шестиугольные ячейки. И борозды, борозды. Сехун впервые обратил внимание на то, как же красиво там, где нет людей. И на то, какие же должны быть условия, чтобы люди не хотели долго оставаться на этой земле. Если принять за аксиому тот факт, что планета – живое существо, то ей нужно вечно пылать или коченеть в первобытном холоде, чтобы избавиться от прожорливых и ленивых существ, поселившихся на ее поверхности. И, если поддаться совсем в маразм, от которого, к сожалению, не спасет полотенчико на голове, то можно было сравнить внутренний мир человека и планету по степени загаженности другими людьми. Бэдленды и Бэдуотеры – обезвоженные земли и иссушенные водоемы, насквозь пропитанные солью – притягивали взгляд своей белизной. От вида соляных пластов пить хотелось еще сильнее, а губы становились настолько солеными и колючими, что им можно тоже с честью добавлять приставку бэд-. В город-призрак они въезжали, как блудные дети, как призраки цивилизации, сновали среди покинутых домов и с открытыми ртами разглядывали пустые окна и дверные проемы. Туристам не страшно ходить по пустыням, по дорогам, где когда-то шли и умирали люди, где их выбеленные солнцем кости рассыпались и смешивались с солью земли. Но вот ходить там, где есть следы человека, но самого человека уже нет казалось страшнее. Потусторонним веяло и от скульптур, белыми простынями зависших у протоптанных дорожек. Выглядели они так, будто на невидимку пролили молоко, и оно, стекая по призрачной фигуре, проявило глазам путников поникший силуэт. Сехун не знал, кто он – этот гениальный скульптор, оформивший коммерческую идею для развития туризма в шедевр искусства. Он просто любовался белыми изваяниями до тех пор, пока последний пассажир не забрался во внедорожник. Напоследок он сделал фото призрака и пожелал ему поскорее дождаться других туристов. Почему-то ему казалось, что даже камням в этом мире одиноко. Последней точкой их маршрута стал Гольф Клуб Дьявола. Так это место обозвал какой-то шутник лишь за то, что передвигаться в обычной обуви по земле было невозможно. Лишь крепкие сапоги могли спасти ноги от увечий, если кто-то из смельчаков решится прогуляться по дну доисторического озера, покрытого солевыми наростами. Острые как ножи, растущие кристаллы издавали зловещий, ни на что не похожий треск, и весь участок визуально походил на причудливые остроконечные нагромождения и лабиринты высотой по колено и даже выше. Передний план текстур хорошо подчеркивался лучами низкого солнца в вечерние часы, от чего все вокруг приобретало иссиня-черные тона. Будто кто-то в фоторедакторе убрал теплоту и добавил много синего – Сехун уже немного разбирался в инстаграмных заморочках. В этот вечер не только природа сменила свои краски с заходом солнца. Кожа Сехуна на открытых участках покраснела и разболелась. Он не замечал этого маленького ЧП ни пока был в Долине, ни когда возвращался назад. Особенно, когда возвращался назад, ведь все его мысли в тот момент были заняты естественными потребностями: хотелось пить, есть и далее по списку. Когда он в исступлении жевал пончик, ему в голову вдруг пришла опасливая догадка. Он неспеша стянул штаны и увидел красные полосы и пятна там, где на джинсах были рваные дыры. - Вентиляция, ага. Тоже самое случилось с руками и лицом. Больше всего пострадал нос, его он разглядывал долго, оценивая возможные потери и критичность ситуации, не забывая при этом жевать и откусывать, жевать и откусывать. И действительно. На утро все было ужасно. Обожженную кожу тянуло и подпекало, жжение отвлекало и напоминало о себе каждую божью минуту, а стоило высунуть нос на улицу и подставить его солнцу, он тут же грозился отвалиться. Пришлось искать аптеку, в ней мазь от ожогов, затем в другом магазине - бейсболку посветлее, и та, что ему досталась имела две дыры, два кольца, была розовой и гласила «California Dream». Сехун пожал плечами, нацепил ее на затылок, стараясь не задеть свой нос, расплатился с продавцом и ушел искать сбор туристов для нового маршрута. От плана он не отклонялся – если решил пройтись по двум известным национальным паркам, значит, так тому и быть. Тем более кто-то однажды ему рассказывал про дедушку Шермана, и теперь на этого исполина хотелось посмотреть. Сехун выбрал тот трейл, который включал в себя непринужденную прогулку по лесу, комфортный автобус с кондиционером и остановку в середине маршрута для отдыха – то что надо! Прямо по программе для пенсионеров! Его розовая кепка привлекала слишком много внимания, и дети, которые ехали с ним в одном автобусе, часто оборачивались, шушукались и хихикали. Сехун был привычным к пересудам – все же к этому надо быть готовым, если ты мелькаешь на сцене – но его почему-то напрягало это чрезмерное тыканье пальцами. Он оградился от звуков в салоне наушниками и уставился в окно. Дорога шла через поля с клубникой, апельсинами и виноградом, плоды которых загорали под июньским ультрафиолетом. Асфальт ощутимо убегал вверх по склонам гор, автобус петлял по серпантину в течении часа, и все это для того, чтобы при въезде он распрощался с полусотней долларов и раскаялся в том, что не купил абонемент на посещение национальных парков. Они вышли из автобуса и углубились в лесной массив, идя цепочкой по тропинке. Стволы деревьев вырастали из земли слева и справа, были толстыми и высокими, настолько большими, что Сехуну виделись средь них лапы динозавров: бронтозавра или даже диплодока. Ему казалось, что вот сейчас один из стволов оторвется от земли, и лениво переступит на сотню метров вперед, а потом откуда-то сверху раздастся трубное и гласное рычание. Из-за засухи многие деревья выглядели так, будто нарядились в осенние одежды, кора наощупь была мягкой и приятно теплой. Их группа шла по лесу гигантов, пропуская скучные достопримечательности в виде камня на камне, большого камня на камне, маленького на большом, большого на маленьком, туннеля из обвалившейся секвойи, и остановилась лишь когда Сехун обратил внимание на творившееся у обочины. Если бы не люди, сновавшие рядом, могло бы показаться, что это просто старое дерево рухнуло среди своих собратьев. Но этот трухлявый ствол был гораздо выше человеческого роста, а в обхвате понадобилось бы с десяток людей, держащихся за руки, чтобы отмерить его размер. Гид сказал, что падение – одна из самых распространенных причин гибели этих древесных гигантов. Когда зимой скапливается много снега, и мягкая почва под их ногами размягчается, секвойя падает. Назойливая аналогия просилась в голову, стучалась в черепную коробку с вопросом «а вы никогда не задумывались, что деревья в Парке Секвойя, как люди, у которых выбили почву из-под ног?». Сехун отвернулся от рассказчика, а заодно и от своих чувств, соленым комом застрявших в горле. Прогулка по лесу дарила сил и поселяла в сердце некую гармонию. Размеренное втаптывание пыли в рыжую землю помогало прогонять глупые и невеселые мысли. У него впервые нашлись силы повернуться к самому себе лицом, увидеть себя, внутреннего, со всеми своими страхами и болячками, со всеми слабостями и изъянами, и простить себе все эти недостатки. Да, одинок. Да, предан. Да, использован и выброшен, будто не человек вовсе, будто не заслуживает счастья и какой-никакой взаимности. Да, было больно. И больно сейчас. Но его Настоящее шло с ним плечом к плечу по лесной дорожке, слушало экскурсовода и радостно подмигивало. Потому что оно – настоящее, и в нем не было больше неудачной карьеры, Чонина и богами забытого Оклахома-сити. Когда они подошли к секвойя-дендрону под названием Генерал Шерман, их группа окружила могучее древо и послышался уверенный голос сопровождающего: - 1900 тонн, две тысячи лет! Великан! Громадина! Быстро набирает высоту, а потом растет только вширь. Прям как человек. Сначала вырастает, а потом только взрослеет. Крона есть только наверху… Сехун задрал голову, и стал вертеться, наблюдая, как по периметру зрения бегают верхушки деревьев, играя в догонялки. Он делал для них невозможное. Если этим растениям, велением природы вросшим в землю, вдруг однажды захочется сделать шаг, то они тут же упадут и погибнут. Лесные заключенные не могли сдвинуться и с места, а вот он, все что мог увидеть, что находилось в пределах его зрения, мог передвинуть, завертеть в хороводе, подарить мнимую свободу. Он крутился так, что шлепнулся на пятую точку, вызвав смех толпы. Кто-то попытался его поднять, спрашивал, хорошо ли он себя чувствует. Дети, подражая ему в своей манере, тоже кружились вокруг собственной оси, ойкали и падали, взрослые наблюдали и смеялись над их непоседливостью. Сехун, неожиданно для себя веселился вместе со всеми. Весь остальной трек он провел в шумной детской компании, ребятня гроздьями висла на нем, скармливала ему свои подтаявшие конфеты и очень просила поиграть с ними в салки. Одна девочка – кроткое и милое создание с косым хвостиком на затылке - даже намазала его пунцовый, облупленный нос кремом. Прежде чем вернуться к автобусам, они остановились на пикник. Инфраструктура в парке была развита на удивление хорошо: имелись кафешки, овощные палатки. Здесь торговали мясом и водой, предлагали пожарить выбранный кусочек филе на гриле или похимичить вокруг костра самому. Многие были поумнее, они брали продукты с собой и несли в рюкзаках – экономили свои финансы. У Сехуна же в заднем кармане обтекала приплюснутая шоколадка, и это был весь его съестной набор. Несколько семей, объединившихся в коммуну за время путешествия, пригласили его за свой стол и наложили в тарелку смущающемуся мужчине гору из стейка и свежих овощей, приправив все это огромных количеством соуса. От знаменитого калифорнийского вина он отказался. Это сейчас он передвигался на автобусе, а в Оланче, на платной стоянке, его ждала машина, за руль которой с промиллями в крови не сядешь. Утомленный свежим воздухом, пешей прогулкой и детьми, Сехун еле добрался до автобуса. Этот двухэтажный монстр показался ему по-детски невеликим – глаз привык к слоновьим размерам. Из последних сил он залез в салон, плюхнулся на свое место, надвинул на лоб бейсболку и тут же задремал. Проснулся он от бережного касания по плечу. Женщина, чьи дети досаждали ему, по ее исключительному мнению, во время прогулки по парку, верно оберегала от малышни его краткий сон всю дорогу, а теперь сама разбудила, чтобы предупредить о конце маршрута. Она смотрела ласково и улыбалась почти невесомо. Автобус остановился в той же точке, откуда выезжал утром, люди покинули его и разбрелись кто куда. Сехун же поплелся в мотель разбитой и сонной походкой, надеясь урвать еще пару часов сна. У него было то самое состояние, когда для ночного сна еще слишком рано, а для обеденного – слишком поздно. И если сейчас задремать, то до утра сна не хватит, и можно проснуться в час, а то и в три часа ночи и не уснуть еще раз, промучившись до рассвета. Опасения не оправдались. Глаза он продрал рано утром, в районе пяти часов. На ресепшене тоже не спали, и он c чувством облегчения отдал ключи от своего номера. Дорога продолжала удивлять даже искушенный и одновременно заспанный глаз. Белые верхушки гор, их заросшие зеленью склоны, горные реки. Вплоть до Хайуи он их не видел стремительно бегущих рек, но слышал даже сквозь шум мотора. На границе города он сделал остановку и пошел прогуляться по набережной, дыша зернистым от насыщенности воздухом. Вдалеке он увидел ущелье из его воображения. Однажды, не так давно, как хотелось бы, Сехун проходил тест на наличие депрессивного состояния, где голые скальные стены на изображении нужно было дополнить на свой вкус растениями, реками и людьми. Он нарисовал тогда именно то, что видел сейчас, и это казалось невероятным совпадением. Спустя еще один час в дороге, Сехун минул долину рек и на скорости вторгся в желто-серую пустыню, поглощенную низкорослым кустарником. Он проехал городок Косо и зону кемпинга сразу за ним, когда у него зазвонил телефон. Его слух настолько отвык от этого звука, что первые полминуты он не осознавал, что произошло. Когда до него дошло, что эта телефонная полифония означает входящий вызов, Сехун так резко вжал педаль тормоза в пол, что чуть не оставил собственные зубы на приборной панели. На экране значились обычные цифры, знакомый порядок которых подстегнул сердце кислотным хлыстом. Сехун ткнул пальцем в экран и прижал телефон к уху. Дыхание остановилось. До боли знакомый голос зазвучал в динамике резко, грубо, утомленно. Чонин что-то объяснял, ругался, умолял. Снова ругался. Сехун же на нервах вышел из машины и наворачивал круги возле нее, всматривался в небо и терпел соленые ожоги на своих висках. Он не понимал, что ему говорят, потому что был не способен различить слова сквозь шум пульса в собственных артериях. Только злобные и отталкивающие интонации любимого голоса. - Сехун, я больше не люблю тебя! – твердил Чонин. – Не люблю, слышишь? Перестань мне писать. - Чонин, - звал Сехун, надеясь остановить его, перебить, перекричать, если получится. – Чонин, у меня, кроме тебя, никого нет. Понимаешь? Голос на том конце линии замолчал, подавился вздохом и подвис. Ему нечего было озвучить, и сделать больнее было уже невозможно. - У меня больше никого нет, - продолжал Сехун с плохо скрываемой дрожью в голосе. Он стоял покачиваясь, пинал носком ботинка колесо, сопровождая каждое свое слово глухим ударом. – Потому что мне казалось, что, кроме тебя, мне никто не нужен. И я боюсь. Очень боюсь одиночества, на которое сам себя обрек. - Меня это больше не касается. Ни твои чувства, ни твои страхи. Делай, что хочешь, живи, как хочешь. Только меня не трогай. Сехун прошептал «прощай» быстрым гудкам и еще пару минут не мог отнять от уха замолчавший телефон. Солнце, отражавшееся от поверхности машины, слепило глаза, и он клялся себе и всем богам, что эти слезы от бликов. От солнечных бликов чудесного летнего дня, а не от темной, трескучей боли в груди. Он смотрел невидящим взглядом, дышал и чувствовал нехватку кислорода, стоял ровно и ощущал, как притяжение клонило его ближе к земле. Он все еще ничего не слышал: звуки шагов и чей-то голос существовал вне его сознания. Сехун буквально подскочил на месте от громового удара по капоту машины. В первые секунды ему показалось, что перед машины точно смяли, но, проморгавшись, он не нашел вмятин, и увидел только человека в пыльной кепке. - Здрасте, - улыбнулся человек, и сняв головной убор, вытер со лба пот. – У Вас проблемы? Сехун таращился, что есть силы, но молчал, отчасти потому, что сказать ему было нечего. Он был подавлен телефонным разговором, ошеломлен внезапным появлением, возмущен вторжением в его жизнь и наличием пергидрольных волос на голове смутьяна. Сехун не знал, с чего начать, поэтому просто открыл рот. - А куда вы едете? Если у Вас проблемы с машиной, то ясно-понятно, что никуда. Но если с машиной все хорошо, то мне с Вами по пути, - парень прислонился пятой точкой к боку машины и скрестил руки. У Сехуна земля ушла из-под ног и уже без него умчалась дальше, сквозь космический вакуум. - Это моя машина, - ревниво заявил Сехун и оттолкнул блондина прочь от дверцы. - Угу, - улыбнулся тот и пошел к другой. – Уже хорошо. А куда направляетесь? - В Лос-Анджелес, - огрызнулся Сехун и сел в салон без намерения продолжать разговор. У него не было никакого желания общаться и, тем более, подбирать кого-то по дороге. Но парень был уже в машине, сидел на переднем сидении и продолжал улыбаться, требовательно заглядывая в глаза. - Ну вот! Я же говорю! Нам с Вами по пути. - Я в этом сомневаюсь, - Сехун набрал в грудь побольше воздуха, чтобы сказать «убирайтесь», но со стороны пассажирского места ему прилетело, словно смачная оплеуха: «А чего это Вы тут остановились и плачете?», и он со свистом выдохнул. - Я чего спрашиваю–то, - чмокнул губами человек и пристегнулся ремнем безопасности к сидению. – Мне ведь позарез в город нужно, а такси тут, как известно, не катаются. Жара стоит – закачаешься. Пешком вдоль трассы идти, в ожидании попутки – адски тяжело. А тут вы такой, одинокий и на машине. Я, как Вас увидел, так сразу и помахал. А Вы и проехали мимо. Ну, думаю, козел. А потом смотрю, а тачка-то тормознула у обочины. Далековато, правда, но я ж не гордый – побежал. Бегу, смотрю, а тут Вы, встали, как громом пораженный, и не моргаете даже. Я с перепугу Вас спрашивать начал, а Вы, товарищ, хамом оказались. Или на «ты»? Давайте на «ты», нам ведь еще ехать вместе. Мы когда, кстати, поедем-то? Сехун закрыл глаза и попытается успокоиться. Пальцы скользили по приборной панели, по рулю, цеплялись за кожаный ободок и с силой сжимали его. Голова кружилась. Раздражение поглотило сознание и дошло до предела, когда незнакомец положил руку ему на плечо. Сехун дернулся и возмущенно зашипел на нахала, но тот смотрел на него широко распахнутыми глазами, немного испуганно и смущенно. - Я понимаю, тебе сейчас больно и страшно, - один момент, и он стал серьезным, говорил тихо и вкрадчиво. – Но если оставаться на месте и оглядываться назад, то лучше не станет. - И тебе? - хрипнул Сехун из-за спазма в горле. Ему было сложно бороться с самим собой, поэтому он перестал сопротивляться и бросил все попытки выпроводить блондина. Он не до конца понимал, о чем разговор и как много тот подслушал, пока Сехун пытался вернуть прошлое, но чувствовал, что хочет понять. Ему нестерпимо хотелось доверять, и душа тянулась к этому незнакомому человеку, которого он видел пару раз, но так и не узнал его имени, а теперь встретил посреди шоссе, в десятках километров от ближайшего населённого пункта. Парнишка смотрел в ответ долго и внимательно, думая о чем-то своем, а затем кивнул. - Мне тоже больно и страшно, и я предпочитаю двигаться вперед. Сехун тоже кивнул, больше отзеркаливая жест, нежели действительно с чем-то соглашаясь. - Мои имя – Бэкхен, - парень протянул руку, ладонь которой казалась узкой из-за длинных пальцев, а в линиях судьбы, сердца и жизни забилась дорожная пыль. Сехун пожал ее и тоже представился, после чего завел мотор и вновь выехал на дорогу. Ехать с кем-то казалось сродни кошмару, когда ты сам себе не хозяин, и машина вообще не твоя. Бэкхен рылся в бардачке, елозил на своем месте, переключал радиостанции и стремился потрогать все, до чего мог дотянуться. И мчалась вся эта вакханалия в Город Ангелов без остановок. Он предполагал, что все дело в личности его нового знакомого, которой объективно мало места в четырех стенах. Бэкхен болтал без умолку. Из его историй Сехун узнал, как тот сбежал из палаточного лагеря недалеко от парка Секвойя, потому что какой-то мужик «попутал мальца». Как пару месяцев назад Бэкхен проснулся в незнакомой квартире с перекрашенными волосами и сильной головной болью, а еще за полгода до этого сбежал из родного города, где-то в дебрях штата Мэн. Сехун не спросил, от чего бежал Бэкхен, потому что бежать можно от двух вещей: от закона и от самого себя. В обоих случаях этого его не касалось. Сехун следил за незамысловатым танцем рук, движением тонких пальцев, слушал, как его пассажир подпевал, удивительным образом попадая во все ноты и приукрашивая песни настолько, что они приобретали другие эмоциональные оттенки, и вдруг выпалил: - Я могу дать тебе номер одного менеджера. Он хорош в своем деле и может тебе помочь. Обещать не могу, но мне кажется, что он сможет сделать из тебя звезду. - О Сехун, это что, подкат? - Ну почему сразу подкат. Я предлагаю тебе серьезный вариант для раскрутки. - А почему тогда именно мне? Ты знаешь меня от силы час. - Потому что грех оставлять в тени такой талант. И сдается мне, Бен Бэкхен, такого как ты, сложно удержать в тени. - То есть ты думаешь, что я хорошо пою? - Бэкхен дождался одобрительного кивка, после чего продолжил. – Ты думаешь, что однажды я стану популярным, а твой менеджер тебе все мозги вынесет за то, что не привел меня к нему? Сехун засмеялся над самоуверенностью и амбициозностью Бэкхена, а потом тихо спросил: - А почему ты решил, что это мой менеджер? - Да брось, думаешь я не знаю, кто ты? – отмахнулся Бэкхен. Сехун молча кивнул, уставившись на дорогу, и больше не задавал вопросов. Спустя несколько минут Бэкхен снова начал петь, подражая голосам, текущим из динамиков. Казалось, что он и минуты не может усидеть на месте, будто это он двигает Землю и заставляет ее вращаться и процветать. Стоит ему замереть – и время остановится. Сехун на его фоне чувствовал себя бледной субстанцией, ведь Бэкхен был таким загорелым, таким подвижным, живым и необремененным своими неудачами. Они были где-то там, за его спиной, сбились в огромную кучу и тряслись от страха, не пытаясь даже напоминать о своем существовании в его прошлом. Его улыбку можно было принять за самое искреннее оружие на свете, и он делился своим правом на хранение со всеми, кого встречал. От Бэкхена пахло солью и металлом, сигаретами и карамельным латте из кофейного автомата. Бэкхен был воплощением вечного лета, нестерпимой жары, с высушенной землей на однажды белых кед, с серебристыми озерами в глазах, с горными вершинами острых плеч и пиками колен, равниной между лопатками и бэдлендами над ребрами. В нем были все те же краски: оранжевый, серый, голубой, немного белый и зеленый цвет – несочетаемые и слишком яркие. Сехун подумал, что, если бы Бэкхен был искусством, то стал бы сочетанием музыки Мендельсона и лирики Шекспира. Сном наяву. Калифорнийской мечтой. - Ты сейчас лет 50 скинул, - заметил Бэкхен, продолжая дергать головой в такт музыке, и прикрыл глаза, будто не глазел только что на замечтавшегося водителя. - Я столько еще не прожил, - ответил Сехун и стал считать, сколько ударов совершит ускорившееся сердце за промежуток между двумя белыми надписями «US 395» на асфальте. Бэкхен предложил не мчаться сразу в Лос-Анджелес и остановиться где-нибудь на окраинах города. Сехун, согласившись его подвезти, уже ничему не перечил и потому четыре часа к ряду слушал восемь live-концертов с сольными партиями Бэкхена, прерывавшимися только на один маленький тихий час. Ему приходилось останавливаться на каждой второй заправке, потому что Бэкхен безудержно пил кофе и так же безудержно хотел в туалет после него. Сехуну начинало нравится потакать капризам и слышать каждый раз громкое в своей искренности «спасибо» в спину. Сехуну нравилось возвращаться в машину после очередной остановки и видеть попутчика на переднем сидении. Непоседливого попутчика, взбалмошного и откровенного, вечно убежденного в своей правоте, но бесконечно радикального в своих суждениях. Сехун начал чувствовать симпатию к Бэкхену, и он мечтал, чтобы эта совместная часть путешествия поскорее закончилась, пока он не привык окончательно, пока он до конца не осознал, как легко дышится рядом с кем-то. Бэкхен тоже спешил. Спешил жить и требовал остановиться в Риверсайде, потому что читал в одном блоге о местном ресторане, точнее о местном супе, который почему-то тайский, и это совсем не укладывалось в его взъерошенной голове. Сехун последовал за ним, с кошачьей грацией шагая по белому, старому асфальту, и спрашивал тихо: - Кто ты, чудо? Прежде чем зачерпнуть ложкой наваристый тайский бульон, Сехун закрыл глаза и незаметно помолился – он так давно мечтал о супе. Ему принесли и первое, и второе блюдо. Их столик был накрыт чистой скатертью, бокалы были наполнены прохладной водой с капелькой лимонного сока. Сбылось все, как он того хотел: горячий бульон прокатился по пищеводу и растаял в области желудка, даря чувство сытости и удовлетворения. Бэкхен ел аккуратно, со знанием дела комментируя блюда и подкладывая свою еду в чужую тарелку. Сехун терпел долго, а потом снова стал молится – он так не хотел снова влюбляться. Человек рядом – неизвестный и безумно интересный – лечил одним своим существованием. Они вместе были только пять часов, а Сехун готов был назвать его волшебным источником посреди бескрайней пустыни, который, едва обретя, уже не хотел терять. Сытые и довольные, они покинули заведение, нашли уютный отель и разошлись по номерам, чтобы завтра снова встретиться в салоне машины. Утром Бэкхен непривычно громко хлопнул дверцей, оправдываясь тем, что так проще проснуться. Сехун протянул ему ароматный карамельный латте в высоком бумажном стакане и задал мучавший его вопрос: - Почему ты поехал со мной дальше? Мог бы просто вылезти в ближайшем населенном пункте с междугородным сообщением. - Потому что ты выглядел так, будто хотел, чтобы кто-нибудь поехал с тобой дальше, - резво ответил Бэкхен и откинулся назад, чуть ли не проливая на себя половину стакана. - В смысле, убого? - В смысле, печально. Только ты ничего не подумай. Доберемся до Лос-Анджелеса, и я тебя оставлю. Если нам будет суждено встретиться вновь, мы обязательно встретимся. Так всегда бывает, я считаю. Судьба, разок наслав на нас проклятье, уж не отпустит никогда. - Говоришь, как поэт, - засмеялся Сехун и повернул ключ в замок зажигания. - Попрошу не обзываться! Я говорю как поэт и фаталист, а это куда существенней. Бэкхен не замолкал весь оставшийся путь и, бросив неопределенное «бывай», выбрался из машины на первой попавшейся ангельской улице. Только его и видели. Лос-Анджелес оказался именно таким, каким его воспевают. Сехун бы нарушил сотню авторских прав, описывая этот город. Он проезжал по его пригороду, не смотря по сторонам и не впечатляясь. Ему вдруг стало все равно, что он разглядит за окном своей машины, ведь это элементарно некому будет рассказать. Некому объяснить, каким энергичным, бесконечно мечтательным и невозмутимо оптимистичным казалось ему это место. Как сильно оно соответствовало духу мальчишке с хитрым прищуром и как сильно его напоминало. Сехун не обращал внимания на пальмы и высотки, раздетых людей и огромные буквы. Он вспомнил о месте, которое выбрал конечным пунктом, нажал на газ и надеялся, что эта дорога приведет его к желаемому. Шоссе номер 1 периодически волшебным образом превращалось в шоссе номер 101, но упрямо продолжало бежать на север вдоль тихоокеанского побережья. По левую руку тянулся голубой горизонт, и Сехуну хотелось вывернуть руль, чтобы на огромной скорости нырнуть в эту бесконечность и зависнуть в падении, как маленькая девочка сделала это однажды в кроличьей норе. Он вовсе не спятил, и жить хотелось до одурения, но избавиться от тоски у него не выходило. Это чувство становилось все гуще и прилипчивее, оно намоталось на колеса и тянулось за ним через всю страну. Пять часов и девятнадцать минут длилась эта внутренняя борьба, пока прямо по курсу не появились холмы Монтерейя. Сквозь открытые окна Сехун почувствовал рыбный запах океана и взглянул на береговую линию, где на пегий пляж навалились скалы. Он бросил машину у консервного завода, в цехах которого теперь размещались бары и дорогие рестораны с морскими деликатесами, и побрел к воде. Крайность манила его, сулила некую определенность, гарантировала, что кто-то непременно положит конец его терзаниям. Он видел впереди одинокий утес, дальше всех ушедший в океан и оставивший за собой гряду камней, выложенных по цепочке друг за другом. Ему хотелось забраться туда, прислониться спиной к одинокому дереву, выросшему на этой скудной земле. Все же, подобное притягивает подобное. Он спустился, проскользил по насыпи, коснулся ладонями согретой солнцем земли и стал двигаться дальше, не жалея своей обуви. Наверное, он нарушал какой-нибудь правопорядок, приближаясь к географическому краю рыбацкого городка. Но вид там должен был быть прекрасным, и он надеялся, что власти Монтерейя его простят. Преодолев все трудности, он наконец ступил на ровную землю и выпрямился. Неожиданно он заметил то, что раньше скрывалось от его взора, и осознал, что он здесь не один. Светлая копна неухоженных волос маячила на горизонте, и Сехун почувствовал в груди тяжесть. Он отпустил и должен быть счастлив. У него было все, вот только он устал. Устал уезжать ни от кого и возвращаться ни к кому. А так хотелось бы мчаться по дорогам, зная, что там, в конце, его ждет не абы кто, а тот самый. Сердце почти плакало, а чувство на дне грудной клетки урчало "угадал, ты угадал, что я такое и что мне нужно". Сехун, не скрывая своего присутствия, подошел ближе и сел рядом с Бэкхеном. Он понял вдруг, что свято место пусто не бывает, и если у тебя все в достатке, то неожиданно открывается другая потребность, на свет выходит другая забота. Она сидит, болтает ножками и перечисляет: все хорошо, все живы, ты жив, ты здоров и ни в чем не нуждаешься. Ты в гармонии с миром, а в мире нет войны, которая бы задела твоих близких и тебя; солнце светит, есть сезоны, есть воздух, а автобусы ходят по расписанию, с утра в кофейнях варят кофе, а в домах – омлет; все, правда, хорошо, ведь хуже может стать внезапно, но пока держится. Но ты. Именно ты. Лично ты. Счастлив? - Я думал, такими мыслями грузятся подростки. - Откуда ты знаешь, какие у меня мысли? - На лице написано. - Так уж и написано? - Не веришь? - Нет, - Сехун упрямо помотал головой и продолжал смотреть вперед, представляя, как цвет морской волны перетекает в его глаза и напитывает зрачки глубиной и смыслом. - Ты выглядишь так, будто привык быть под пристальными взглядами, и любое твое волнение хорошо прячется, но от этого не перестает быть. Его видно, если не смотреть через призму субъективизма и безразличия. - Откуда ты так хорошо знаешь меня? - Был на одном твоем выступлении. - Я вовсе не о том, - Сехун перевел взгляд на Бэкхена, стараясь уловить каждую деталь, микроэмоцию своего собеседника. Впервые в своей жизни он почувствовал себя таким беззащитным перед кем-то, будто этот кто-то приоткрыл окошко в его душу, посмотрел в него и ничего плохого не сделал. Ничего плохого, хотя мог. - И запомнил? Сехуну было интересно, как он выглядит со стороны, каким его видят, какой образ складывается в головах тех, кто с ним однажды встретился. Врезается ли он в память навсегда или забывается через мгновение. Возвращается ли мысленно кто-нибудь к нему, может ли хранить память о нем. - Конечно, - ответил Бэкхен и улыбнулся. Сехун дрогнул. И причина была не в порывистом ветре, насыщенном влагой. И не в том страхе, что обычно настигает людей, когда они оказываются на краю пропасти. Сехун дрогнул, потому что ему захотелось попросить о помощи. - Спаси меня, Бэкхен. Бэкхен округлил глаза и выпрямил спину. - Не проси меня о таком, это слишком большая ответственность. - Мне некого больше просить – Сехун повел рукой, демонстрируя Бэкхену пространство вокруг себя. Там действительно, кроме Бэкхена, никого не было. – Я шел вперед столько, сколько мог, и вот теперь мне некуда идти. Мне нужен кто-то, кто поможет мне обернуться назад и найти новый путь. Бэкхен молчал и оставался на месте. Молчал, а в животе у него урчало. Сехун даже боялся предположить, как долго он сидел на этом утесе до его прихода. На небе меж тем ни пронеслось и облачка, над головой летали птицы, такие же голодные, как и они. Солнце выжигало красные поляны на их лицах, морская соль оседала на губах и вызывала жажду, а время все шло и шло вперед, не видя препятствий. - Хорошо. - Хорошо? - Я буду рядом. Не факт, конечно, что спасу, но попытаюсь. А теперь пойдем, поедим, я сейчас окочурюсь тут, - он поднялся на ноги, кряхтя и разминая свои конечности, и зашагал назад, стремясь поскорее вернуть на континент. Сехун не ожидал такой смены активности и поэтому растерялся, когда Бэкхен скатился на пятой точке по склону и исчез из поля зрения. - Если я умру голодной смертью, то на суде скажу, что это ты меня прикончил, - донеслось до слуха мужчины с другой стороны утеса. – Пошевеливайся! Сехун встал, но прежде чем уйти, еще раз посмотрел на океан. - Бэкхен!? – крикнул он, что есть сил. - Ну что еще? – отозвался парень. К тому моменту, как Сехун спустился с утеса, он уже перепрыгивал с камня на камень, неудержимый и ведомый зовом желудка. - Почему, Бэкхен? - Спорим, ты даже не прогулялся по Лос-Анджелесу? - Спорить не буду, так и есть. Но ты не ответил на вопрос. - Хочу тебе показать город, я его знаю, как свои пять пальцев. - А что потом? - А потом, - Бэкхен чуть не потерял равновесие, пока разворачивался к Сехуну. – Я буду вести тебя вперед, а ты будешь моим бэкграундом. Он стоял там, целеустремленный и решительный, с копной белых волос, отяжелевших от соли, с ветром, запутавшимся в его широкой футболке, и с промокшими от воды штанинами. Сехун восхищался им и был до неприличия счастлив. Иногда предложения состоят из всего лишь одного слова. И в конце каждого предложения ставится точка, чтобы обозначить завершенный смысл. Сехун был искренне рад, что после очередной точки в его жизни новое предложение начиналось со слова «Бэкхен».