The last time

В барабанные перепонки бестактно ударяет лишь резкий звук скорости автомобиля. Он пьяный, но он мчит по ночному городу, нарушив уже с десяток правил дорожного движения, не страшась ничего. Похуй на права. Похуй на полицию. Похуй на светофоры. Похуй. Если пьяному Максансу стрельнула в голову навязчивая идея куда-то поехать–его не остановить, даже хорошенько приложив головой о стену. Ему одиноко. Ему охуеть как одиноко, вообще-то. В конце концов, ему скучно, блять. Может же ему тоже когда-нибудь стать скучно? Может же он так же, без предупреждения, нахально нарисоваться на пороге чужой квартиры, когда захочется? Раньше он не мог позволить себе такого, но сегодня точно его день. Сегодня он проснулся от сверлящего чувства, которое могло проделать сквозную дырку в его черепной коробке. Он резко подорвался с кровати, разлепив глаза, даже не помня, что ему приснилось, но ощущая напряжение каждой клеточкой тела. Руки как всегда дрожали. В глазах как всегда застыли слёзы. Кажется, ему приснилась нежность. Покорность. Умиротворение. Счастье, словно тёплый морской прибой, ласкающее каждую фибру тела. Медовая сладость, отдающая нотками терпкого вина. Чужие розовые губы, напоминающие спелые плоды. Лёгкие, еле-ощутимые прикосновения неуклюжих рук к шее. Занимающаяся заря приятно опаляет кожу, оставляя розово-персиковые полосы на обнаженном теле напротив. Лишь тела, губы, звуки морского прибоя, вспенивающего прохладную утреннюю воду, где-то вдалеке, тишина и палитра пастельных оттенков расцветающего солнца. От прикосновений чужих рук на теле распускаются цветы. Как будто вы одно целое. Как будто вы слились, как слитки золота. Как будто ты стал им, а он тобой. И каждый его приглушённый вздох вздымает твою грудь. Так нежно с ним не обходился никто. Даже рассвет никогда не был таким щадящим, обычно отнимая у него самое сокровенное. Но здесь, за тонким кремовым тюлем, переливающимся розовыми, сиреневыми и голубыми оттенками, весь этот мир–ваш. Весь рассвет за раздвижными окнами–ваш. Всё безбрежное море вы можете испить до дна. Всё необъятное небо вы можете заключить в свои объятия. Каждое дуновение ветра можете скрутить в косяк и скурить, судорожно заполняя каждый уголок парящих лёгких. Никто. Никогда не обходился так нежно с Фовелем, как это утро. Казалось вот-вот, ещё чуть-чуть и ты воспаришь, растворишься, смешаешься с этим лёгким воздухом, пока солнце не поднялось, чтобы сжечь вас дотла. Но ведь всему приходит конец, так ведь? Хорошего понемногу. Он просыпается во сне. Один. Совсем. Осматривается вокруг. Ничего. Никакого следа человека, который ещё несколько секунд назад ласкал его одним взглядом. Чёртова темнота, которой он теперь почему-то до безумия боится. Смог мешает разглядеть хоть что-нибудь, затмевая перед глазами каждый миллиметр былого счастья. Тяжесть ночного воздуха, в которой еле представляется возможным нормально дышать, заставляет лёгкие свернуться. Холодно, но душно. Темно, но отвратительный свет лупит в глаза. Тяжело, но чьи-то руки так легко сцепляются на шее. Воздуха просто больше не существует. Встретить одиночество лицом к лицу, ощутить его холодные касания в ночи–вот, что действительно страшно. Именно поэтому Максанс подскакивает с постели, наконец просыпаясь окончательно, покидая страну кошмаров, сразу находя пачку сигарет и дрожащими пальцами выуживая одну. Заполняет лёгкие едким дымом, получая желанную дозу никотина, и чувствует, как дрожь потихоньку унимается. Вроде обычный сон. Не хоррор, в котором ты находишься на грани жизни и смерти, не кошмар, в котором ты навсегда теряешь близкого человека, даже не сюжет для детективного романа Агаты Кристи. Просто контраст между возвышающей нежностью и ломающим одиночеством. Просто светлые тона и присутствие рядом, кажется, твоей частицы, а потом острые когти, касающиеся твоей шеи. Казалось, Максанс каждый раз переживает такое, когда наступает ночь. Казалось, каждые сутки он выпивает по бокалу виски, не чокаясь, вместе со своим покровителем–одиночеством. Но он никогда не думал, что физически ощутив его взгляд и ледяные ладони на себе–испугается настолько. Это удушье. Невыносимое. И его больше нет рядом. Даже во сне он ушёл. Макс грустно ухмыляется, вслушиваясь в далёкие сирены и сигналы машин из открытого окна. На сегодня были хоть какие-то планы, в отличие от предыдущих месяцев безвылазного пребывания дома. Ему ведь нужны деньги хотя бы на скудное существование. Максанса вновь хотят фотографы, вау, верится с трудом. В этот день он должен встретиться с одним из них, чтобы обсудить детали съёмки. Фовель плетётся в ванную, встречаясь лицом к лицу с собственным отражением, понимая, что лучше бы он это чудище никогда не встречал. «Если я появлюсь в таком виде, меня возьмут только в больницу, но уж никак не на очередную элитную фотосессию…» — думает парень, рассматривая трёхдневную щетину, серые мешки под глазами, отросшие волосы, замученный взгляд и худощавое лицо. Выглядит он скорее, как алкаш со стажем, чем модель. Даже если в прошлом. Желания приводить себя в порядок нет, как и делать что-либо ещё, помимо продолжения своей вечной вечеринки, на которой он и хозяин, и почётный гость, и непьющий задрот, которого напоили двумя стопками. Но всё же, он принимает душ, небрежно поправляет спутавшиеся пряди, чистит зубы, наконец избавляясь от кисло-горького привкуса прошлой ночи на языке, и надевает первые (или последние) попавшие под руку чистые вещи. Ноги еле-ходят, а голова кажется настолько огромной и распухшей, что её не сможет уместить в себе ни одно помещение. Макс выходит на улицу, подстраиваясь под отчеканенный ритм жизни вечно кипящего Парижа, чувствуя противную морось, от которой становится зябко и он кутается в кожаную куртку. Ехать на машине в таком состоянии–не лучшая идея, поэтому ему приходится идти пешком. Лучше уж пройтись под дождем, чем разъебать пару чужих машин от злости. Но когда дождь усиливается, превращаясь в истинный ливень, безжалостно барабанящий по крышам, Максанс лишь сжимает челюсти, борясь с желанием вновь ударить ближайшую стену, а потом просто отдаётся стихии. Он уже никуда не спешит. Уже не торопится на встречу. Какая разница? Он всё равно похож на трупа, провалявшегося в канаве несколько дней, какие там съёмки? Его скорее отправят проверять печень… Поэтому сейчас он подставляет лицо под капли, разбивающиеся о плечи, волосы, щёки, а затем разворачивается и идёт обратно в свою берлогу, успокаивая дрожь во всём теле, вызванную отнюдь не холодным дождём, промочившим всю одежду и тело. Просто в такую погоду воспоминания всплывают чаще и куда более реалистично, а слёзы ядовито наполняют глаза, и кажется, что дышать–невозможно. Он заходит в квартиру мокрый насквозь и, не снимая обуви, плетётся в ванную комнату. У него нет сил делать что-то, поэтому он ложится в пустую холодную ванну, прикрывая глаза. Макс думает, что если заболеет, то скорее сгниёт в этой долбанной квартире, чем выйдет из неё снова, чтобы купить лекарства. Он бы пролежал так вечность, но перспектива залить в себя последнюю оставшуюся в доме бутылку виски привлекала и манила с несоизмеримой силой, поэтому он, еле-передвигая онемевшими конечностями, выползает из ванны и плетётся на кухню, по пути небрежно скидывая кроссовки. Вечер подкрался незаметно, нашёптывая что-то на ухо, вея холодящим кожу ветром через открытую настежь форточку. Максанс пьян–всё по традиции. Так проходит каждый вечер. Добрая половина заядлых алкоголиков позавидовала бы стойкости печени Фовеля, а друга–удивилась бы тому, что он ещё вообще живой и функционирует. Он лежит на диване, прижимая почти пустую стеклянную бутылку к груди, и рассматривает фотографии Орьяна в инстаграме. «Блять, почему он даже когда кривляется, выглядит, как ебучее совершенство?» — возмущается внутренний голос.—«И почему это совершенство такое бесчувственное и бестактное?» Максанс вспоминает то, как Акс без предупреждений появлялся на пороге его квартиры бесчисленное количество раз, тут же вваливаясь в помещение, едва Фовель успевал открыть дверь. Вспоминает, как Аксель буквально приказал ему сделать дубликат ключа, после чего стал так же заявляться в любое время суток, только ещё и дверь своим ключом открывать. Макс никогда не запирал дверь на щеколду: не было привычно, да и он всегда ждал таинственного прихода Орьяна, у которого, конечно же, нет никакого графика посещений. Каждый день. Каждый вечер. Каждую ночь. А он заявлялся, когда приспичит. Макса вдруг осенила поразительная мысль, что это просто зенит вселенской несправедливости. Почему Аксель может позволить себе с самодовольной ухмылкой заявиться в квартире Максанса, а сам Фовель не может позволить того же себе? Почему он ни разу не пытался вот так бесцеремонно озарить квартиру с панорамным окном противной трелью дверного звонка? Он всегда подсознательно боялся Акселя. Боялся целовать, боялся касаться, боялся причинить боль, боялся сказать что-то не то, боялся спугнуть, разочаровать, заставить Орьяна усомниться в нём, дать ему исчезнуть, боялся проснуться с осознанием, что это конечный конец их ломаной истории нелюбви. Боялся позволить ему ускользнуть, испариться, просочиться сквозь пальцы и рассыпаться в миллионы таких же частиц, где никогда ничего не удастся найти. Всё же он не боялся Акселя, нет. Он боялся потерять его. До вспыхивающих огней ужаса в глазах. До сердцебиения, развивающегося до скорости вращения Земли вокруг своей оси. До ломающей боли во всём теле. До мешающего дышать кома в пересохшем горле. До тлеющего безрассудства. До смерти, чёрт возьми. Но как можно потерять то, чего по сути и не обретал вовсе? Макс хватает с тумбочки ключи от машины, вылетает из квартиры, неосознанно громко хлопнув железной дверью, быстро запирает её и уже через 2 минуты оказывается в своей машине. Нечего бояться, нечего терять, стоит хотя бы попробовать. Он влетает в отделанный мрамором подъезд, нервно переминается с ноги на ногу, на всякий случай ещё несколько раз взволновано нажимая на кнопку вызова лифта дрожащими пальцами, но, не выдержав, взлетает по ступенькам, еле добираясь до 5 этажа, поскольку ноги с каждым шагом всё сильнее шатаются, а затем всё же сдаётся и терпеливо ждёт, пока кабинка лифта приедет и телепортирует его на 22. Максанс оказывается у знакомой двери, быстро нажимая на звонок, не давая себе передумать. Конечно же дверь не открывается сразу. И через 10 секунд. И через 20. И тогда он полностью входит в азарт, вжимая чёртов дверной звонок буквально в стену, ожидая, когда же хозяин квартиры соизволит распахнуть перед ним дверь и возможно сразу же захлопнуть её перед его носом. Что, впрочем, было бы совершенно неудивительно. Наконец старший слышит еле различимые шаги, а затем дверь открывает Орьян, вид которого тут же заставляет Максанса закусить губу. Тёмно-синяя футболка съехала вниз, оголяя ключицы и излюбленную родинку; покрасневшие губы слегка приоткрыты, и Максу до одури хочется скользнуть между ними языком; сбивчивое дыхание вздымает почти оголённую грудь, эхом заполняя буквально весь этаж; глаза-убийцы распахнуты в знак удивления, а голубой морской бриз в них затмила тьма, которую Макс видел в них лишь в моменты возбуждения. Он готов наброситься на него прям здесь, на пороге, закрывая за собой дверь и вжимая в неё маленькое похотливое тело, но он лишь быстро бесцеремонно проскальзывает в помещение, а его уверенная походка сопровождается буквально ахуевшим взглядом Орьяна. Максанс безумно хочет его. Животно. Но он слишком зол. Он почти физически ощущает, как из ушей валит пар. Фовель проходит в гостиную и видит то, чего в принципе и ожидал: на диване сидит худощавая брюнетка с размазанной нюдово-розовой помадой, в коротком платье с декольте чуть ли не до пупка, и явно ждёт, когда Аксель вернётся и снова займётся ею. Именно поэтому она непонимающе и немного напугано прожигает взглядом Макса, обернувшись через плечо, будто он жена, заставшая Орьяна с любовницей. Максанс сжимает челюсти, а сзади появляется Аксель, с заинтересованной ухмылкой облокачиваясь на косяк двери, сложив руки на груди, словно ожидая продолжения шоу. — Ты, — произносит Фовель, смотря на девушку стеклянно-озлобленным взглядом, готовым убить, и беспардонно показывая на неё пальцем.— Выметайся, — с еле сдерживаемой злобой бросает он, а девушка переводит взгляд на Акса, который продолжает молча наблюдать за действиями Фовеля с хитрой улыбкой, даже не смотря в её сторону. Тогда она быстро хватает свой клатч и прокрадывается мимо парней, а через секунду за ней наконец захлопывается дверь, к сожалению, не оставляя резкую приторную вонь её духов по ту сторону. — Ты, — строго говорит Максанс, поворачиваясь к младшему.— Раздевайся. Орьян с нездоровым блеском в глазах ухмыляется ещё сильнее, отталкиваясь от двери и подходя к Максансу вплотную, смотря снизу вверх испытующе, будто ожидая, когда он сдастся и сам накинется на него. Но Фовель не делает этого. Аксель уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но сегодня Макс не намерен разговаривать, а уж тем более слушать его колкости. — Скажешь хоть слово–и я уйду, — с металлическими нотками в голосе произносит старший, чувствуя, как всё тело пробирает дрожь от собственных слов. Ведь Орьян сейчас может нагло усмехнуться ему в лицо, показывая, что его уход не особо-то и расстроит его. Может прямо сейчас позвонить на один из бесконечного количества женских номеров в списке контактов, вызывая одну из своих многочисленных пассий к себе, при этом нагло смотря Фовелю прямо в глаза, чтобы в который раз растоптать остатки его достоинства, показать, что они ничего не значит, и заменить его может любая. Стоит только щёлкнуть пальцами. Но всё же сегодняшней ночью Максанс решил отыграть свою роль так, как нужно. Да и Аксель смотрит на него всё тем же похотливо-вопросительным взглядом, ожидая дальнейших распоряжений, пока в глазах во всю пылает огонь предвкушающей страсти. Акс может быть не готов к старому школьному экзамену, к выходу из зоны комфорта,—которая на самом деле для него везде,—к столь властной наглости Фовеля, но к сексу с ним он готов всегда. Даже, когда сам не собирается вновь нагрянуть без предупреждения. На всякий случай. Особый случай, как сегодняшний неожиданный визит. — Подними руки, — почти приказывает Фовель. Орьян хмурит брови, но затем подстраивается под правила игры и послушно поднимает руки вверх. Максанс цепляется пальцами за подол футболки, задирая её всё выше, а затем и вовсе стаскивает с хрупкого тела, оголяя белоснежную кожу. — Дальше сам справишься или помочь? — не меняя властного тона спрашивает старший, сам удивляясь своей решительности. Аксель удивительно покладисто следует указанию и снимает с себя серые домашние штаны, оставаясь в одних чёрных боксерах. Макс осматривает парня с ног до головы, еле сдерживая восхищённый вздох и изо всех сил стараясь не смотреть на него как дворняга на кусок мяса, а затем останавливает взгляд на боксерах, как бы намекая на то, что этот предмет гардероба явно лишний. Орьян понимает немой намёк и без стеснения стягивает с себя остатки одежды, теперь представая перед Фовелем полностью обнажённым. Взгляд парня блуждает по голому телу, словно сегодня Аксель его жертва. — Дай мне руки, — требует старший, а Орьян вновь повинуется, не скрывая заинтересованного взгляда. Макс выуживает из заднего кармана джинсов чёрный галстук, который специально захватил из дома, продумывая все детали своего плана, и обвязывает им запястья Акселя, который поднимает на него уже заинтригованно-напуганный взгляд. Хотя нет. Никакого испуга здесь нет, даже в самой глубине этого беспокойного моря его глаз. Но предвкушению Орьяна нет границ. Он смотрит завороженно даже. Будто сам готов на Максанса наброситься. Будто готов отдать ему всё. Чёрт, да Фовель был готов убить за этот взгляд, умоляющий о продолжении игры. Старший хватается за ткань галстука, плотно завязанную вокруг рук Орьяна, и ведёт его за собой в спальню с панорамным окном, которого он не видел, кажется, целую вечность. Фовель быстро срывает с себя куртку, а затем и футболку, но не продолжает раздеваться, оставаясь в чёрных джинсах, низко сидящих на бёдрах, от чего Аксель похабно рассматривает его, даже не скрывая своих попыток до конца раздеть взглядом, и закусывает нижнюю губу. — На кровать, — бросает он, указывая на постель рядом с ним. Акс ложится на мягкий матрац, не зная, что делать с руками, поэтому располагает их над своей головой. Макс несколько секунд рассматривает тело перед собой, видя, как оно уже изнывает от желания, ёрзая и извиваясь, и достаёт из второго заднего кармана джинсов квадратную упаковку, небрежно кидая её на распластавшегося на кровати Орьяна, а через несколько секунд сам остаётся полностью голым, нависая над Акселем, прожигая чёрные дыры в его коже своим испепеляющим взглядом. Макс тянется за поцелуем, но Орьян уворачивается, подставляя щёку. Чёрт, он даже сейчас не может позволить старшему поцеловать себя. Но сегодня он будет играть по правилам Фовеля. Максанс сильно стискивает лицо парня в своей ладони, резко поворачивая его к себе, и всё же бестактно врезается зубами в пухлые губы, не оставляя шанса на сопротивление. Кажется, Аксель действительно решил поддаться. Орьян нетерпеливо выгибается от каждого мазка влажных губ по своему разгоряченному телу, пытаясь обвить руками шею парня, но его быстро останавливают, резко возвращая в исходное положение, прижав связанные руки к матрацу, на что он лишь томно выдыхает. Фовель нарочито вызывающе смотрит прямо в туманные глаза Акселя, когда зубами открывает золотистый пакетик, выглядя при этом настолько сексуально и вызывающе, как блядская порнозвезда, что Орьян не сдерживает нетерпеливых мычаний, а через несколько минут комнату наполняют сначала сдержанные, ожидающие большего, а затем блаженные стоны, которые Максанс откровенно затыкает требовательными поцелуями, на которые ему охотно и послушно отвечают. Аксель Орьян ещё никогда не был таким послушным. Никогда не позволял зайти так далеко. Он всегда выстраивал свои границы и правила, которых Максанс чётко придерживался, боясь сделать что-то не так. Но сегодня чёртов Орьян повиновался настолько, что Фовель терял контроль, забывая, кто он есть, всё сильнее запутываясь в клубке безбашенного наслаждения. — Блять, кто тебя научил так трахаться? — почти неразборчиво выдыхает Акс, после чего Максанс специально делает более сильный толчок, от которого шатен задыхается и взвизгивает на всю квартиру. — А та шлюха чем тебя не устроила? — спрашивает Фовель, сжимая челюсти от внезапно накатившей злости. — Ты, — делает паузу, пытаясь поймать ртом воздух, который буквально выбивают из лёгких.— Ты просто отнял у меня прекрасную возможность попробовать её, — Орьян громко вскрикивает, закатывая глаза от прошибающего током удовольствия.— когда ввалился в мою квартиру без разрешения, — всё так же задыхаясь, выдавливает Аксель, теперь прикрывая веки, а Максанс лишь набирает бешеный темп, чувствуя, как кровь закипает от злости. Он теряет рассудок и разрешает себе думать лишь о собственном удовольствии, когда не даёт Аксу вдохнуть, разъярённо целуя. Когда выбивает из голубоглазого все мысли о сотнях девушек, которых он мог подцепить. Когда вгрызается в кожу, не спрашивая разрешения для того, чтобы оставить свой след прямо под челюстью парня. Орьян не сдерживает откровенных, громких, пошлых стонов, перерастающих в неконтролируемые крики, от которых голос готов сорваться, за что Максанс затыкает его рот ладонью, которую шатен больно кусает, не желая сдерживать своих неистовых оров, а по комнате разливается эхо шлепков кожи об кожу, пока Фовель оставляет сливово-фиалковые засосы на всех доступных участках кожи, не замечая того, что пальцы Акселя уже давно блуждают в его растрёпанных волосах. Очередная ночь вместе. Очередной ураган. Очередной красный след от укуса на левой ладони Фовеля. Очередная пачка лекарств от боли в горле в экстренном наборе Орьяна. И никто никогда не сможет заставить их чувствовать что-то лучше. Потому что всё, что происходит между ними–самое живое и подлинное, что может быть во всех вселенных. И никто никогда об этом не догадается. Потому что они и не нужны совсем никому. Потому что они лишь затерялись в простынях на фоне вечно плачущего города. И никто никогда не сможет порушить их связь, даже они сами. Потому что они связаны где-то внутри. Каким-то почти невидимыми нитями, которые невозможно разорвать ни крепкими руками, ни острыми ногтями времени. Где-то в глубине, за сотнями замков и безуспешных попыток хранится их счастье, которое, увы, им никогда не достать. Но они довольствуются горькой сладостью, исходящей от тел. Они живут друг в друге, словно поменявшись сущностями, заключив негласное соглашение никогда не терять эти важнейшие частички. Их тела слились воедино и теперь каждая часть Максанса принадлежит Акселю, а каждый атом Акселя принадлежит ему. Ощущение, что каждый укус, оставленный на чужой коже, моментально расцветает на собственной невидимыми лепестками пионов. Может, они были рождены для того, чтобы встретить друг друга. Может, они были рождены, чтобы умереть в одну из таких ночей. Просто задохнуться друг другом и всё. Может, они были созданы для вечного превосходства, для того, чтобы один из них страдал, для этих нездоровых чувств, бросающих в самое жерло пучины, затягивающей на дно, а затем вновь возвращающих к пушистым облакам. Может, они никогда не смогут быть до конца счастливы. Но тянуться друг к другу их тела, может ради минутной слабости или мимолётной близости, будут всегда. Максанс уж точно будет лелеять каждый момент в своей памяти всегда. Его прикосновения–словно свои собственные, только в миллионы раз лучше.

***

Фовель как всегда просыпается раньше. Как всегда подходит к окну, всматриваясь в туманную полумглу загадочного города, чьи секреты ему уже и не хочется знать. Как всегда потирает ладонями предплечья, покрытые зябкой дрожью от утренней прохлады. Как всегда рассматривает спящего Орьяна, всматриваясь в каждую черту, не веря, что он не мраморная статуя. Рисуя в голове новую картину с натуры, чтобы навсегда запереть в воспалённом рассудке. Но сегодня он проснулся, чувствуя тяжесть и тепло руки Акселя на своём животе, хотя обычно тот спал исключительно на своей половине кровати, избегая любого телесного контакта, словно они чужие. Словно они и не знакомы вовсе. Сегодня он не рассматривает Орьяна вблизи битый час. Сегодня он не возвращается обратно в постель. Сегодня он не дожидается момента, когда предмет его обожания разлепит сонные глаза, мило потягиваясь, неминуемо заставляя Макса таять, даже когда на улице застыл январь, словно остановив стрелки часов. Сегодня он лишь молча уходит, дав себе обещание ни в коем случае не оборачиваться, чтобы не оставить последний поцелуй, запечатлённый на его коже. Сегодня он в который раз говорит себе «навсегда». Сегодня он уходит, гулко хлопнув дверью, надеясь на то, что этот звук он слышит в последний раз. И ничто ещё не звучало так громко.