Дергать за косички и температура плавления

Когда Лиля в разгар дня как ни в чём не бывало устраивается на заслуженный отдых с книгой под кроватью и зажав барахлящий фонарик в зубах, она не совсем понимает, почему Тамара и Зоя так странно на неё смотрят. Пожимает плечами, расцарапанными ладошками отгребает пыль (не помешало бы убираться тщательнее, чья там по графику очередь? а, отбой, её собственная), тихо чихает. Распахивает потёртый до безобразия, библиотечный, запечатанный томик Маяковского на нужной странице. Жаль, фэнтези студентам хранить в спальнях не то чтобы запрещают, но настоятельно не рекомендуют - мало ли, что и когда оттуда попрёт. Вот в классике испугать мало что может. Особенно в стихах. Может быть, на вид неприглядно, но хотя бы не очень убийственно - флейта-позвоночник, облако в штанах... Хотя, если приглядеться, есть ведь и безумный ювелир, и пароходы, и партийная верхушка, и шагающая Эйфелева башня... Но Лиля приглядываться не намерена. Она намерена почитать. Хотя бы что-то. Хотя бы полчасика. Не выдержав, Тамара заинтригованно заглядывает в импровизированное убежище, приподнимая свисающее почти до пола покрывало. Она вальяжно разваливается на кровати и удивительно, что ещё не сходит с ума от жары в своём любимом, затёртом до проплешин кигуруми. Хвостом, вон, почти виляет. От собачьей, должно быть, радости, а не от кошачьей злости. - Тебе так удобнее, что ли? Мы тебя смущаем, кудрявая? Если так надо, можем полчасика не целоваться. Но только полчасика. Лиля устало отмахивается. Это она бренным телом собирает на себя месяцами не чищенную грязь, а душой и сердцем она уже между строчек, спускается с ветерком в тёмную белую глубь, как по лесенке, легко преодолевает пролёт за пролётом. Она и до этого классику любила, а уж теперь от безысходности и вовсе кидается на любую безопасную книгу, которую только встречает на своём нелёгком пути. Но когда, ловко свисая, прицельно тыкают в нос, сосредоточиться на стихах полностью, увы, невозможно. Лиля поэтому недовольно прикрывает глаза и как можно спокойнее поясняет. Пояснение умещается в одно слово: - Инга. И все сразу отстают. Наверное, у Шелковиц было в жизни тоже не так уж много настоящих друзей. Это, по крайней мере, вполне объясняет, почему она раз за разом с таким энтузиазмом кидается на каменеющего почти в прямом смысле от такого обращения Шуру. И поняв, что новенькая к ней тоже настроена весьма дружелюбно, проигнорировать этот факт серебристая комета с человеческим именем, разумеется, не могла. Поначалу Романову это даже радовало. К ней никогда ещё не относились с таким энтузиазмом, за косички (хвостики) не дёргали и портфель не воровали. Какое-то время новизна всех этих простых дразнилок школьного уровня искупала их топорность. Но потом Лиля подустала. Инга, конечно, зла не желает, но хватка у неё железная, почти до синяков, а способность к компромиссам неуклонно стремится к нулю. И если задумает показать вершины библиотеки, обжитые лишь тенями, не отвертишься. Или перекинет ещё куда-нибудь, выбирайся потом три года на собачьей упряжке - обратно ведь ни-ни, не интересно. Ещё и надуется, что не дала показать что-то очередное смертельно опасное и настолько же недовольное внезапным визитом, как одна вторая его визитёров. Какое-то время Романова вообще не представляла, что ей делать и как избежать приходящего неизбежно каждый день (как правило, к вечеру) локального апокалипсиса. Однако следующая фаза всё же наступила. Раз сбежать от Шелковиц не получалось, значит, надо было привыкнуть, смириться и не рыпаться. Может быть, даже получать удовольствие. Как-никак, именно благодаря своей неуправляемой дикости и любви к прокладыванию новых, немыслимых и опасных троп Инга и знает много всего, что не снилось в самых странных снах большей части студентов и некоторым преподавателям поновее. На самом деле, странно видеть это существо, носящееся, кажется, без остановки, бывающее везде сразу и всё равно не знающее, куда ещё выплеснуть свою энергию, в рядах книгочеев. В то же время... это наталкивает на мысли. И даже расположившись с Маяковским и копеечным фруктовым льдом (теперь уже немного пыльным, если честно) под диваном в свой заслуженный выходной, Лиля не совсем может избавиться от подруги, от хотя бы мыслей о ней. Её концентрация в воздухе зашкаливает, даже дышать становится опасно. И чего это Соловей вечно смеётся и намекает, что за косички не дёргают просто так? Детям, нормально не ходившим в школу, такого никогда не понять. А всё же какие книги любит Шелковиц? Приключения, трэш какой-нибудь? Может, комиксы, которые можно быстро пролистнуть - и получится почти мультфильм? Лиля задумывается, каждая её идея переплетается со строчками Маяковского во что-то, похожее на цепь ДНК. А если стихи? Дёшево и сердито. Точнее, быстро и громогласно. Может быть, Инге бы даже понравился Владимир Владимирович. Как поэт. Встретиться с ним вживую... Романова зажмуривается крепко, пытается представить. Что бы пересилило в ней: любопытство или страх? Бежала бы она прочь, сверкая пятками, или осталась бы и задала несколько вопросов? Совета попросила? Вот уж он-то умеет обращаться с Лилями... Да и чего, собственно, сомневаться? Всё равно Шелковиц мгновенно оказалась бы в центре событий. Значит, и у её внезапно лучшей подруги (и только-то?) отвертеться бы не получилось. А ещё, наверное, у Саши, а за ним поспешил бы Соловей, который, при всей своей насмешливости над простым и честным дёрганьем за косички, и сам до странного подвержен рыцарствованию рядом с одним угрюмым индивидуумом... Да и ребята бы подтянулись, кто спорит. Прорыв-то залатывать надо, как ни крути. Впрочем, с пьяным Есениным, пожалуй, вышло бы хуже. Пожалуй, хватит уже притворяться, что она и вправду читает. И прятаться глупо, если давно уже и не хочется. Ещё аллергия на пыль начнётся… Да уж, пора встать, взять под мышку томик и выйти из комнаты, давно уже опустевшей - девочки наверняка тоже пошли за мороженым или за лимонадом. Московское лето, вроде, не такое уж жаркое, но если припечёт, то спасайся всё живое. В такую погодку хорошо посидеть где-нибудь на верхушке башни теней. Поближе к самому краю. По крайней мере, Инга наверняка уже там. Зачерпывает липкой горстью леденцы из пакета и болтает ногами, болтает с птицами и тенями, если они не прячутся. Ступенек так много... но с физической подготовкой тоже уже немного лучше. Книгочеям без этого никуда. Зато можно лишний раз потренироваться, а потом насладиться пыльным, дрожащим от жара видом бродящих динозаврами под ногами многоэтажек. И каким-нибудь разговором ни о чём, или попеть хором - всё равно никто, кроме теней, не услышит, а у Инги потрёпанный старый плеер и несколько дисков Земфиры, и Сплина, и непременно Летова. Даже странно. Даже страшно - не то чтобы упасть, а скорее засмотреться, как Шелковиц громко шлёпает красными и сиреневыми от искусственных красителей губами, будто редкая рыба, и в последний момент ловит чуть не соскользнувший с ноги шлёпанец – у Соловья стащила. И улыбнуться широко, так широко, что кажется, улыбка не вмещается на лицо. И за косичку... ладно, за прядь волос дёрнуть. И неожиданно столкнуться носами в чём-то неуклюжем, пёстро-сладком и первом. Как-то так получается.