Ворожея из Воронежа

Серый собирается привести какого-то Арсения. — Плохая идея, он же твой друг? — Не начинай. Дима не начинает спорить, конечно, лишь уверенно выдвигает аргументы против. В квартире становится жарче с каждым словом и щекотит у Антона в голове, на задворочках памяти где-то стучит в ворота, факелом помахивает в ночи — пусти. — Он придёт и останется, — спокойно говорит Антон. Этот Арсений оказывается смешным и хорошим, странным, конечно, но кто среди них нет. Никто не думает, что Арс вообще задержится. Не часто ведь ты продолжаешь поддерживать связь с кем протусил всю ночь или с «Да, мы с одного универа вообще, он на день в Москве, сходим, покажем». Конечно, Арсений попал под обе категории, но и не совсем. В Москве он не впервые, а Дима не мог не оценить его новую фотку на следующий день, просто ну это Дима, знаете, ценитель. Антон не забывает подколоть его. А еще Антон подскакивает и уходит с телефоном в другую комнату, оставляя Диму в трепетном ожидании, потому что после каждого такого звонка происходит одно и тоже. Ветер дует с балкона, мешая Антону листать эти старые и неприятные на вид страницы фолиантов. Он что-то выписывает себе на отдельный листок, сосредоточенно скрючившись на стуле, водя по губам кончиком карандаша. Где-то в другом часовом поясе, через океан сидит и мается от с трудом переносимой жары кто-то, ожидающий, пока Антон определится, что же ему нужно доставить. Он связывает в один три почти высохших цветочных стебля, накрепко и на четыре узла, протягивает сквозь узел белую нить. Пучок висит над дверью в комнату. Антон хоть и не живет на Лысой горе — всего-то второй этаж, незваные гости так зачастили, и ночью через закрытое окно и днём, прошмыгивая над порогом тенью. Антон кидает выписанные узорами костяные кубики неясной формы, крутит их в длинных пальцах перед броском, еле шепча, заговаривая, зачем просит. Они рассыпаются на столе с оглушительно громким стуком. Ему слишком сильно хочется позвать Арсения снова, и стоит лишь сказать слово, но больше всего, непривычно отчаянно нужно, чтобы тот принял приглашение сам. *** Пятиэтажка. Сырой подъезд с выпадающей челюстью мусоропровода и засохшей в цветочном горшочке геранью. Вдохнуть у сирени, пахуче разросшейся у входа, поглубже и забежать внутрь. Через лестничные пролеты наверх, остужаясь в сырой прохладе после душного вечера на улице. Арсений с трудом собирается в мысль, почему назвать адрес таксисту было так сложно. Почему на полпути оказался в полузабытье, зачем и к кому вообще едет. Он выбирает звонок, потому что стучать в обитую чёрной кожей дверь бессмысленно. Дима на пороге с почтением: — Добро пожаловать, заждались. Арсений смеётся и шагает внутрь. Светло, в двух небольших комнатах как-то находится тишина, приятная температура воздуха, а ещё место на диване рядом с Серегой, что-то забивающим в ноуте. На вопросы тот отвечает рассеянно, билеты, говорит, транзит, неудобно. Дима подходит и заглядывает в экран, пересчитывая на телефоне цены. — Чем ты занимаешься, где работаешь? — Шаманю, — Антон даже не поворачивается, гремит посудой или браслетами своими или костями, такой тонкий в объёмной футболке. Арсений считает позвонки на чужой спине, он прошёл из комнаты до обидного никем незамеченным, ища хозяина квартиры. Антон на кухне, Арсений долго-долго почему-то молчит. — Мне показалось, будто я что-то спросил. — Ну, — Антон протягивает ему в руки тарелки с закусками, пачки с чипсами. — В своей голове очень даже возможно. Антон улыбается и смотрит, словно Арсений и правда сказал. От улыбки похожая на дурной сон будничная реальность чуть светлеет. И больше не кажется странным и дом, где Антон живет, и то, почему Арсений вообще посчитал, что ему жить тут не место. Все удобно складывается по своим местам и полочкам. Арсений выдыхает, расслабляясь, помогая нести. — Привет. Этого ты точно не сказал, — они останавливаются на полпути в комнату. — А вот в моей голове, уж поверь, — Антон смеётся, подталкивая его в спину. Серый спрашивает Антона про багаж и жалуется на отсутствие нормальных отелей. — Ты не отдыхать едешь. — С чего ты решил? Не упущу шанс лишь из-за того, что твой клиент живёт в сомнительном местечке. — Так вот кто был твоим туроператором все это время, — вклинивается Арсений, кивая на Антона. Он может сказать, что Дима слишком неодобрительно смотрит на них троих, но у него, похоже, всегда такой взгляд. — Даже не знаю, кто кого втянул, — отвечает Антон. Серега никогда не рассказывал про Антона в Москве, про странную пятиэтажку Антона, адрес которой Арсений снова забыл. И про то, что у него на кухне баночки в ряд все с высохшими соцветиями, травами, спасибо, что не с крысиными хвостиками. А в целом прилично всё, рядом с баночками и макароны и печенье. И про то, что за спиной с таким зловещим шорохом может упасть пучок сухих трав, тоже. Антон подскакивает и бросается поднимать, переводя все в шутку про баню-веники, и кидает пучок на балкон. Все, кроме Арсения, словно привыкли. — Забыл, на сколько ты в Москве. Антон смахивает пепел в какую-то жестянку, под балконом та самая сирень стремится в ширь и почти скрывает старенькую, без двух балок, скамейку. Лето ещё начинается, пустое, для будущих воспоминаний открытое. — До четверга, — Арсений думает соврать и поменять билет, ничем не связанный в этом городе, как стебли трав, валяющиеся на балконе рядом с бесполезной веревкой. — Четыре дня, — заключает Антон. — Ага, плохое число? — Это не имеет значения. Если бы Серега не крикнул, что забронировал, Арсений бы закурил, если бы тот не промолчал про Антона, живущего в Москве, Арсений бы не брал, наверное, обратный билет так скоро. Иногда бывает, что не чувствуешь ничего, кроме тяжело контролируемого желания, Арсению слишком понравились чужие глаза, со смешинкой, и ни капли — с насмешкой, смотревшие на него вчера ночью. Когда они уходят, Арсений оборачивается на чужой дом и никак не найдёт нужного балкона, упрямо и глупо пялясь на сиреневый куст, не может вспомнить. Арсений улаживает все свои дела на следующий день, отстояв положенное в пробках, и без сил просыпается на Серёгином диване в семь вечера, уснувши в пять, в самое время, когда приходят дурные сны. Антон во сне кивает и молча ведёт по песчаной тропе среди бритвенно острых кустарников, шумящих от ветра. Солнце палит, и город, не прикрытый и не защищённый облаками, загорает под ним до красных кончиков носов и больно обгоревших плеч. Арсений тащит рюкзак и тяжело дышит от жары и усталости. На Антоне рубашка — необъятная и тонкая, он оборачивается и даёт ему выпить. — Помочь? — спрашивает он, Арсений мотает головой в ответ. От выпитого появляется сила, Арсений взбирается на горку, окидывая взглядом крутую тропу. — Что за зелье я выпил? Антон смеётся что-то про узнанный секрет и что-то про пора просыпаться, Арс, неприятно шумит в ушах. Арсений проверяет почту сразу после пробуждения, на случай внезапной отмены завтрашнего рейса, до которого остаётся всего лишь одна среда. Он трёт затылок, в голове давит ото сна и сухо во рту. Наконец в комнате можно открыть окно, и тёплый воздух не заполнит всё пространство, чуть спавшая к вечеру жара разрешает выходить на улицы и дышать. Арсений снова падает на диван после душа, скидывая ненужные вещи в чемодан. Сообщение приходит примерно через час. — Кепка — огонь, — улыбается он вместо приветствия. Арсений не влюблялся с первого взгляда, он и не влюбился. Хотя болезненно чётко ощущал в себе это неприятное и мешающее чувство. И стремился оценить, вмазался ли он или все-таки просто принял увлечение кем-то незаурядным за влечение. В конце концов всегда легко уехать и забыть неудобное. Сложно было — не пойти за Антоном, во сне или наяву. Они идут по Москве, какую Арсений не знал. Каждый город, который тебе открывает другой человек, не похож сам на себя. И ты видишь его чужими глазами и ощущениями, идешь чужими поворотами. Они, наверное, так дойдут до дома, и Антон остановится, молча вглядываясь в собственные окна. — Что там увидел? — Не заходи в подъезд, — просит Антон, садясь на скамейку. — Почему? Антон молчит, раздумывая, крутя зажигалку в руках, пока Арсений тормозит и ищет счастливый лепесток в соцветиях сирени. — Теперь можем идти, я просто первый зайду. — У тебя и ключ, — не спорит Арсений. Мало ли что к вечеру бывает — ближе к сумеркам, вот-вот загустеющим в воздухе. В булгаковской Москве, в районах, построенных на костях, в квартирах неприметных. Антон тянет дверную ручку и та поддается, с открытой дверью Арсений сразу думает про воров, но неловко откидывает эту мысль, почему-то наперёд зная, что она не верна. — Арс, останешься? Антон задаёт наиболее неподходящий в этой ситуации вопрос. Арсений словно заново смотрит — на полку с обувью в прихожей и снова — иссохший букет в углу, на спрятанное за дверью зеркало, выключенный свет и чует тишину. Чует ещё, что надо бы уйти. — Да. Он проходит за хозяином вперёд, скидывает кеды в угол. Антон осматривает комнату и коридор, поднимает что-то, лежащее на полу — цветную безделушку, и кладёт её на стол. Он берётся подметать пол пластиковой шваброй со смешным голубым ворсом, похожим на червей. Проходится по каждому углу, собирая не то пыль, не то. Арсению так трудно думать, что Антон делает, он пялится в пол, сидя на диване, борется с туманом в голове, Арсений дезориентирован. Антон становится рядом с ним: — Были гости, — Арсений не слышит по-прежнему, Антон кладёт руку ему на плечо, легко сжимает. — Арс? За ухом поцеловать, шея, ближе, теплее, дурацкие, выписанные губами узоры. И за подбородок руками, аккуратно, нежнее пальцами очертить. Антон перехватывает руку и целует его пальцы. Арсений чувствует себя очень по-хозяйски, Антон за руку тянет его в коридор и отпускает, остановившись у двери. — Хочешь пить? Арсений кивает и моет руки в ванной, Антон — в кухне; умывается, смывая и пот и чудом уцелевшие крупицы неловкости с лица. На кухонном столе пара свечей и смятые бумажки, исписанные. Арсений кривовато улыбается на все это, подумаешь — Антон странный парень. — Ворожея из Воронежа? — острит он, принимая стакан с холодной водой. Антон становится рядом, поднимает футболку, пробегаясь пальцами по тёплой коже и жмётся, проводя носом по шее. Целует, долго и сочно, не прикусывая. Арсений цепляется за его плечи и тянет на себя, ловит за подбородок, перехватывая поцелуй, губами к губам. Его крепко сжимают чужие руки, Антон добирается до лопаток и стягивает с него футболку, бросая на стул. — Кто бы мог подумать, — Арсений тихо смеётся, повторяя тоже самое с чужой одеждой, и ведётся за руку в спальню. — Ты красивый, — шепчет Антон, — жаль, что уезжаешь. Антон нависает над ним и держит за бедра, гладит рукой по ноге до колена и назад. — Придется приехать снова, — продолжает он. Его очень мягко толкают и укладывают спиной на кровать. Арсений садится сверху, отчетливо проговаривая между поцелуями, чтобы Антон перестал разговаривать. Арсений двигает бедрами, не успев раздеться до конца, наблюдая, как Антон прикрывает глаза и дышит чаще. Он целует его по выступающим ребрам и ближе к сердцу, аккуратно прижимает руки к кровати и сдавливает запястья. Антон улыбается с закрытыми глазами, сжимает его бедра коленями. В Москве было хорошо, подумает потом Арсений. Арсений смотрит в потолок, отвечающий синеватой в ночи белизной. В голове куча неважных вопросов, Антон целует его ключицы и ведёт пальцами по груди, прежде чем лечь рядом удобнее, повернувшись на бок. — Не думай. — Хочется. Он подкатывается ближе и обнимает Антона, крепко прижимая за талию. — Я знаю тебя пару дней, но забываю, всё, что с этим связано. — Это нормально со мной, — Антон целует его в макушку. Антон смеётся после: — Играл в ведьмака? — Сам как думаешь? — Надо поиграть. Арсений не дослушивает, целует его бедро и опускается, ведя губами по животу, по коже ниже, Антон вздрагивает и толкается, мягко держа его за голову и гладя затылок. Они мало о чём говорят, Антон предлагает молоко на завтрак, и Арсений зачем-то шепчет, что приехал бы ещё разок. Целовать Антон тоже лезет первым, мажет по чуть колючей щеке, не желает доброго пути, но Арсений не может разобрать, что шепчет ему на ухо. Он не переспрашивает, только больно держит за лицо, целует на прощание. Рано утром Арсений спускается вниз, рассеянно держится за перила. Тропка ведёт не то в лес, не то к реке, стелется по пыли ползучая трава, цепляет за ноги. Сухими листьями царапая ноги, где одежда не скрывает кожу. Он запинается на последней ступеньке, перед глазами только грязное подъездное окно, во всю ширь которого синь, полуденная и спокойная. Никаких лесных дорог, нет плюща на стене. Арсений трогает свои руки, ноги, проверяет карманы, не забыл ли в квартире чего. И когда доводчик тянет на себя дверь, стоя на крыльце, шумно из двора на него надвигается жизнь, осознает, что забыл себя. Оставил на крючке редко носимым плащом. Кто знает, когда у Антона пойдёт дождь. *** Серёжа возвращается из поездки с загаром, ещё больше темнившим его кожу и хрупкой ручной кладью, сумку он прижимает к себе, пока едет. И вручает Антону прямо с порога. — Больше не поеду, — ворчит он. — Ты ещё раз десять так скажи, — Антон ржёт и тащит рюкзак в комнату, доставая картонную коробку, принюхиваясь, проводя пару раз ладонями в воздухе над ней. — Ты только не говори сейчас, что там какая-то гадость, она надо мной столько в полете пролежала. — Пока не знаю, тебе едва ли что будет. — Ты угараешь, Шаст? Антон хитро смотрит и вскрывает заклеенную скотчем коробку. Серёга забирает посылку с чем-то очевидно нехорошим. Её хоть и не вскрыли, но вглядываться с таким обожанием в медную чашу? — Не Святой Грааль? — спрашивает он Антон мотает головой и ставит чашку куда-то на верхнюю полку, куда один Антон, очевидно, и дотянется. — Просто чашка, — улыбается он. — Ну да. *** Дима говорил, что поосторожнее надо, Дима перешёптывался с Серым неодобрительно при их первой общей встрече, пока Арсений смотрел, как Антон смеётся. И пока Арсений висел на телефоне, бронируя билет, чтобы из-под хмурого питерского неба, под странным предлогом и на первом поезде. В Москву, с её щедрым летним солнцем. В общем Дима всё это время явно что-то говорил. Антон всё это время смеялся, конечно. Встречая на вокзале, сонно улыбаясь и ведя за собой в такси. Протягивая пластиковую бутылку с подслащенной водой, водой ли. Арсений чуть бодрится после первого же глотка, очень хочет смотреть в окно, как будят город сирены поездов и машин, но взгляды так упрямо сходятся на профиле Антона. На Антоне, который улыбается, чувствуя, что на него смотрят, разворачивается и забирает бутылку назад. Нет, не касается пальцев, аккуратно берет под горлышко, но не пьёт следом. — Добрался как? Арсений пожимает плечами: — Хорошо, наверное. Больше всего хочется спросить, что дальше и почему, а стоит ли. Но зачем, если Антон здесь и сам не говорит лишнего, и пальцами пробегается по его, открывая дверь в свой ненаходимый и расположенный нигде подъезд. Проходит всего месяц — и это не плохое и не хорошее время, а количество его поездок меж двух городов всегда чётное. Арсений начинает замечать и формировать связи между путешествиями Серёги и звонками Антона. И то, как чётко складываются в одно общее осознание все эти факты, совсем не пугает его. В обыденность привычного это вкатывается также легко, как легко он задевает головой висящее на длинном шнурке деревянное украшение. Хорошо, что не колокольчики над дверью, а то долго бы ещё звенело. Антон раскладывает карты на кровати, накинув покрывало поверх простыни, со сосредоточенно хмурым лицом. Когда Арсений садится, карты разваливаются в стороны, укачивая нарисованные растревоженные образы. Арсений целует его, держа за подбородок, толкается языком в рот, нарочно опираясь рукой близко к картонным изображениям. Он не видит, но Антон осторожно откладывает колоду в сторону, чтобы потянуться в ответ, задевая пальцами его руки и оглаживая плечи. Антон раскладывает таро, сидя на кровати без одежды, что может быть лучше. — С какой стороны на неё смотреть? — Хотел разложить на тебя, но не смог, — тихо выдаёт Антон, убирая карту обратно. Ему приходится сдвинуть Арсения почти на край, чтобы не тревожить расклад на покрывале. Антон лениво тянется целовать и трогать, пока мысль тревожно и настойчиво растёт в голове Арсения — пока робкое предположение, что ему не нужно уезжать, не обращается в навязчивую идею. *** Арсению снова хочется задать вопрос, что уже лезет у него по горлу и рвётся наружу, он прижимает крепче к уху телефон: — Чем занимаешься? — Колдую, — Антон нам том конце отвечает не раздумывая ни мгновения. Смешок выходит отрывистый и диковатый, но Арсений давно уже не был так тупо и упёрто уверен в чужих словах. *** — С вами также было? — Со мной нет, я сразу понял. Мы то давно. — А мы то нет. Я тоже тупил, Арс. Отвечаю, им нравится смотреть, как мы не догоняем. — Да нет, что ты, — Дима поправляет очки с самым серьёзным выражением лица и нескрываемой смешинкой в глазах. — За тобой реально смешно наблюдать, Арсений, — продолжает он. — Питерский дурачок? — Вроде того. Просто Дима был друг, давний, ценный, Серёга уже тоже друг, хоть в первое время вряд ли они все предполагали подобное. Для чего Антону Арсений он думал. Порой он не знал, зачем сам себе, но у кого не бывает? *** У реки дует, у Антона тёплые ладони, и ключ тоже тёплый. Арсений чувствует металл в своей руке, Антон сжимает его пальцы коротко и отпускает. — Не знаю, короче, как это происходит. Просто держи, — бормочет он и облокачивается на парапет, наклоняясь к воде так близко, как может. Арсений убирает ключ в карман и думает, что у него самого никогда не было второго комплекта. Ни своего ни чужого. — Я тоже, — и замолкает ещё надолго. Антон хочет сказать, что в его квартире всякое и всякие бывают, что Арсению не нужно бояться, у него ключ, да и вообще. У него все щёки и губы вымазаны Антоновыми поцелуями, куда уж безопаснее, верно? Наблюдают, как стелется водная гладь ровным полотном и блестит, отражая солнце. У воды спокойно и хорошо. У Арсения в кармане тяжелый груз, непосильная незаслуженная ноша. И от этого горит уже, после этого можно скидывать в сумку вещи, не просто то, в чем ходишь. Складывать домашнее, застиранное. Чтобы надеть в чужом доме и сбросить в машинку через неделю. И ещё спустя одну надеть свежее и пахнущее своим. Арсений смеётся, разворачивается и откидывается на парапет спиной. В глаза нещадно светит, они слезятся и смотрят в простор наверху. Он шаркает ногой, стоять неудобно, Антон тянет его за локоть, при взгляде на него слепить начинает сильнее: — Вставай, Арс. Антон тогда ступает на берег — голыми пятками в каменистый песок и по нагретым камням выше на утёс, посмотреть. Проследить за сероватым парусом, упрямо надутым под бризом. Флюгер на крыше дома, стоящего ближе всего к береговой линии, со скрипом проворачивается, успевая за ветром. Здесь всё успевает за ветром, но Антон приходит раньше. И все уповают на ветер, спеша из моря домой, и все умирают под ветер, не успевая, шагая безвольно в пучину вод. У Арсения нелепая голубая шапочка, прикрывающая разве что макушку и разве что от солнца. Антон тянет руку в карман, перебирает пальцами костяные многоугольники, гремя ими. У Арсения что-то беспокоится в груди, заставляя повернуться и посмотреть на фигуру на утёсе. — Я смотрю на тебя и мне немного нехорошо, — признаётся Арсений. Антон гладит его запястье незаметно: — А мне много хорошо, даже не знаю, что и делать. — Видения всякие, знаешь? — Ага, — Антон улыбается хитрюще. — Ты в моём бизнесе теперь. Арсений шутит, что Антон его наколдовал или приворожил, а Арсений на самом деле всё сам.