Только если ты захочешь.

— Ты зачем это сделала, дура?! Она, упав на колени, смотрит на меня со злобным отчаянием, потому что я отобрала у нее то единственное, что у нее оставалось на тот момент — смерть. И крепко, до беления костяшек, сжимает обрывок веревки с петлей, словно пеленки младенца, который стал жертвой очередной врачебной ошибки. Она трясется и раскачивается из стороны в сторону, будто в безумии психической болезни. Хотя почему «будто»… Депрессия — это болезнь. Как и желание умереть. Как ни странно, это тоже не является нормой. По мнению других людей, психологов и прочих нормальный человек должен срать радугой и собирать ромашки на поле, напевая под нос Бобби МакФеррина. Она некрасива и в какой-то мере даже противна в истерике. Есть люди, которыми хочется любоваться даже тогда, когда они плачут. Она не из них. В ее случае хочется даже отвернуться или просто смотреть в другую сторону. Я стискиваю зубы. Почему мне взбрело в голову идти и проверять, все ли с ней в порядке? Нас ничего не связывало, кроме общей лабораторной работы. Что ж, я хоть спасла ее. А зачем… Как-нибудь разберусь позже. — Меня все равно никто… — всхлип, — …никто не любит. Я никому не нужна… Как ты не понимаешь… Я слегка поморщилась от сопливых и банальных фраз, сорвавшихся с ее губ. Отлично, громкая истерика перешла в тихую, хоть что-то. Главное, снова не поджечь фитиль. — Ты нужна мне. Для чего? Для лабораторной? Венка над глазом дернулась, будто даже мой организм запротестовал от такой наглой лжи, хоть и в целом выражение моего лица оставалось невозмутимым. Она мне практически никто, к чему я вообще это ляпнула? Черт с ним, слово не воробей… Я опустилась рядом с ней на колени, отложила нож, которым перерезала веревку, в сторону и, глядя в ее наполненные непониманием и недоверием (а она не так глупа), провела чуть дрогнувшей рукой ее спутавшиеся волосы, в которые она, видимо, вцеплялась руками и не раз. В мутновато-серых глазах что-то на секунду вспыхнуло. Ей захотелось поверить мне. *~*~* Мы съехались несколько месяцев назад, но она меня все так же дико раздражает. Спасибо моему самоконтролю — этого мне удается не показывать. Каждый раз я иду домой как на каторгу, словно в подземелье, в чистилище, где меня ждет только одно чудовище и куча собственных демонов. Меня буквально передергивает, стоит мне переступить порог этой квартиры. Постоянное ощущение, что здесь грязно, хоть это и невозможно, потому что я отмыла каждый ее уголок. Прохожу мимо ее комнаты — не хочу туда заходить — и направляюсь на кухню. Готовлю обед и зову ее есть, понимая, что она не откликнется. Не знаю, зачем я это делаю. Каждый раз одно и то же, как по расписанию. Прикрываю глаза, тихо выдыхаю и иду к ней. В глубине души я понимаю, что всякий раз надеюсь на то, что ей удалось покончить с собой за то время, пока меня не было, но я отгоняю от себя эти мысли. Это же плохо и все такое. Нет. Просто иначе это все было бы зря. Отворяю дверь в затхлую непроветриваемую комнату и (как всегда) вижу ее в позе эмбриона, отвернувшуюся к стене. Стою, коротко поджав губы и закусив щеку изнутри — привычка, — и иду к окну, открывая его нараспашку. Поворачиваюсь на шорох — она смотрит на меня, как побитый щенок, обняв свои голые коленки. Я никогда (до этого момента) не смотрела в ее глаза после очередного приступа истерики. Зря я сделала это сейчас. «Я здесь подохну раньше, чем она, » — думаю я и ловлю себя на том, что отхожу от окна и целую ее, проводя ладонью по внутренней стороне бедра и ощущая недавно зажившие шрамы от лезвия. Оторвавшись от ее губ, мои приникают к ее шее, и я чувствую ее легкое дыхание около моего уха. Это почему-то сносит мне крышу, и в следующее мгновение она уже лежит на спине. Такое происходит в первый раз, и я будто тону, не понимая, что я не умею плавать. *~*~* Мы живем вместе уже два года, и они мне кажутся вечностью. Она не раздражает меня так сильно, как раньше, но ее постоянное депрессивное состояние кого угодно будет выводить из себя. Когда у тебя нет депрессии, всегда тяжело смотреть на того, у кого она есть, прямо сейчас, и разрушает его изнутри. Только мой собственный опыт помогает мне не срываться на нее. Я понимаю ее чувства и не понимаю одновременно. Но больше всего я не понимаю себя. Иногда на меня что-то находит и я начинаю ее целовать, совершенно ни о чем не думая. Анализируя свои чувства и действия… я не прихожу к какому-то выводу, а это со мной впервые. Я не могла в нее влюбиться. Никак. Она почти всегда одинаковая — грустная, тоскливая, скучная. За исключением тех редких моментов, когда мы делаем что-то вместе. Я могу поймать на ее потрескавшихся губах легкую улыбку, и в эти моменты я замираю. Нет, мое сердце в порядке, не считая легкой тахикардии, по коже не бегут мурашки, но я настолько привыкла видеть ее подавленной, что улыбка, как… даже не могу найти подходящего сравнения, чтобы оно не было пошлым и сопливым. Но эта улыбка осветляла ее лицо. Не озаряла, нет, лишь осветляла, она могла улыбнуться уголком губ, но уже выглядела немного красивее, чем обычно. Я жалею, что не могу сказать ей об этом вслух. Я слишком черствая для нее. Черствая? При этой мысли я всегда усмехаюсь про себя. Ты спасла ее от суицида, так еще и взвалила на себя бремя матери Терезы, которая ее опекает. Как ты еще сама не докатилась до самоубийства. Хотя… Я была близка. Однажды. До нее. Я помню, когда сама стояла в окне последнего этажа дома в немой истерике и безуспешно пыталась побороть инстинкт самосохранения. Пошатнувшись, я все же ухватилась за раму. Когда я чуть не шагнула вниз, перед моими глазами проносилась вся жизнь, как бы это ни звучало банально и как в большинстве фильмов и книг. Я вспоминала людей, которые сделали мне больно, чуть не сломали, тех немногих, кто были у меня на тот момент, моих родителей. И в ту же секунду на меня обрушилось осознание — если я шагну вниз, то уже ничего нельзя будет изменить. Я хочу жить. Это все, что я имею. Моя жизнь. Может, она и была дерьмовой, но если мое тело будет лежать кровавой лепешкой на асфальте, она точно не станет лучше. Только я и могу что-то изменить. Но только пока я дышу, пока по сосудам течет кровь и пока мой мозг в порядке. Сейчас у меня все это есть. И я сошла обратно сначала на табуретку, а потом на пол балкона. И именно поэтому я лежу сейчас не в могиле, а в постели с девушкой, и у нас один гроб на двоих — эта чертова квартира. Я хочу, чтобы она понимала. Что ее жизнь так же важна, как и моя, как и любая другая. Если не сейчас, то она может стать таковой потом, если приложить для этого какие-то усилия. Я не особенно верю в судьбу, но вдруг я осталась в живых, чтобы в живых осталась и она? Маленькая и беззащитная, словно ягненок, с кучей шрамов на ногах и руках, скоро на ней живого места не останется. Я пробовала с ней поговорить о том, что ее беспокоит, но стоит мне только завести об этом разговор, она упрямо мотает головой и отворачивается к стенке, совсем как обиженный на какую-то ерунду ребенок. Дурочка… Я хочу помочь. Но дашь ли ты мне это сделать? Я прячу от нее лезвия — она где-то находит новые. Вскоре я перестала это делать. Если ей так легче справляться с тем, что ее грызет… что ж. Ладно. Лишь бы жила. *~*~* Я поняла, что влюбилась в нее, когда, как обычно заходя к ней в комнату, застала ее танцующей на кровати под Эда Ширана. Так банально, так просто, но в этот момент я застыла на пороге, стараясь не дышать, чтобы она не заметила меня и не перестала танцевать. На ее руке я увидела подсохшую кровь, но это не влияло на ее, как всегда, легкую улыбку. Она отрезала себе волосы и теперь они едва доставали до плеч. Оперевшись плечом на дверной косяк и скрестив руки на груди, я осознала, что тоже улыбаюсь. А атмосфера в квартире внезапно перестала быть такой гнетущей, как раньше. Я поняла, что благодарна ей, когда однажды я попросила ее попытаться не резать себя и не увидела новых порезов на следующий день. И всю следующую неделю. Наша близость стала происходить чаще, моя дурочка все больше открывалась мне, и я старалась делать это в ответ. Мы все еще не разговаривали о ее проблемах, но это уже было не так важно. Я всего лишь хотела, чтобы она чувствовала себя нужной. И пусть сначала я соврала ей, сейчас моя нелепая ложь становится правдой. Не скажу, что она стала жизнерадостнее, она все еще причиняла себе боль, но реже, потому что старалась не причинять ее мне, чтобы — по ее словам — чаще видеть, как я улыбаюсь. Какие-то у нас с ней одинаковые предпочтения. Постепенно она стала более…живой, я видела, как чуть поблескивают ее глаза, и радовалась, что я наконец вытаскиваю ее из этой чертовой ямы. Как оказалось, радость моя была преждевременной. В тот момент мы сидели на кухне. Я подняла на нее глаза, когда поняла, что она даже не притронулась к еде. Выглядела она так, будто не решается о чем-то спросить и ее это гложет. — В чем дело? — Зачем ты это делаешь? — тут же сорвался с ее губ вопрос, стоило мне прервать тишину. — Ты же не любишь меня и не любила никогда. Думаешь, мне нужна жалость? Эта атака была совершенно неожиданной для меня. Почему она не задала эти вопросы раньше? Если не была уверена во мне, то зачем притворялась, что все в порядке? Я думала, что мои нынешние чувства настолько очевидны, что сейчас я не могла вымолвить ни слова, будучи огорошенной ее внезапностью. Если я скажу ей, она поверит? — Это неправда, я… — Не надо. Не надо говорить того, что не думаешь, — она пресекла мои попытки сказать что-либо жестом руки. — Я лучше тебя знаю, о чем твои мысли. От этих слов в моей груди что-то зашевелилось. Это был нарастающий истерический смех. Я вспомнила, с чего все начиналось, и осознала всю абсурдность происходящего: она поверила мне, когда я солгала, и отказалась верить в правду сейчас. Она смотрит на меня как на чокнутую, а я продолжаю смеяться, прикрывая лицо руками. Я тупица. И это я понимаю сквозь свою истерику. Но говорю я совершенно другое. — Ты идиотка, — мои легкие горят, и я начинаю задыхаться. — Посмотри на меня и только попробуй сказать, что я ничего не чувствую к тебе. Молчит, в последний момент опустив глаза. Как я и ожидала. Сейчас я все поняла, для меня вся наша жизнь стала кристально чистой и ясной. Но легче мне от этого не было. — Ты прекрасно все понимаешь, и понимаешь, что я полюбила тебя, увы, но я полюбила, черт бы меня побрал. Ты просто хочешь думать, что это не так, иначе появляется стимул жить. Она подняла на меня взгляд, и в нем я увидела глубокое потрясение. — Я могу спасти тебя, только если ты хочешь. Проблема лишь в том, что я лишусь тебя в любом случае, потому что смерть тебе важнее меня. И я ненавижу тебя за то, что ты появилась в моей жизни, потому что я, мать твою, не смогу тебе помочь! — срываюсь на крик, но громкость моего голоса несравнима с той, что сотрясает мою грудь изнутри. Я буквально кожей чувствую ее виноватое молчание. Виноватое. А я, на самом деле, не могу ее винить, как бы мне ни хотелось. Для нее самой это шок, я вижу это в ее глазах — ведь жить, казалось бы, хочет каждый. И счастливым тоже хочет быть каждый. Оказалось, что это не так. И я бы хотела, чтобы этим исключением была я, а не она. — Ты же знаешь, я и сама… не очень… — в мой голос проскользнул хрип, — счастливый человек. И мне очень, очень жаль, но я хочу жить, моя милая… Позорно расплакавшись, я пялилась в окно на красную машину с разбитой левой фарой и думала о том, что эта машина стоит здесь, вероятно, со времен основания дома. Я не знаю, сколько это продолжалось. Но мы обе понимали, что это конец всему. *~*~* Я сижу на кухне, оперевшись локтями на колени, и второй час пялюсь на урну, которая стоит на стуле, где еще две недели назад сидела она. Она хотела, чтобы ее кремировали. Знаете, как это бывает с самоубийцами. Она искренне верила в то, что самоубийц не хоронят. И не хотела, чтобы на нее тратили уйму денег — в нашей стране нужно всю жизнь копить на свою смерть. Эти узоры уже отпечатались на моей сетчатке. Она хотела урну, я хотела, чтобы хотя бы урна была красивая. И дорогая, черт… Я смотрю на эту треклятую урну, а передо мной лежит тот злосчастный нож с резной рукоятью, я помню его до сих пор — именно им я разрезала тогда ту веревку. Теперь мое внимание сосредоточено на нем. Трясущейся рукой я беру нож, прикладываю к своему запястью и через секунду, начиная истерично смеяться, роняю его на пол. Совсем забыла о том, что я — не она и никогда ей не буду.