Утонувшее солнце

      Оглушительная тишина давила на плечи, вгрызалась во внутренности и грозила затопить рассудок. От неё, полной и всеобъемлющей, Канда не знал, куда деться и как спастись. Страшная весть слишком потрясла его, раздавив последнюю хрупкую надежду. Да, Канда прекрасно понимал, сколь малы были шансы, но всё же надеялся. До последнего.       Сейчас, когда в голове рассеялось эхо чужих слов, ему казалось, что он тоже не дышит, не видит, не живёт — уже давно мёртв и сейчас лишь бесплотный призрак. Проклятый, потому что давно должен был исчезнуть. Потерянный, потому что больше некуда было возвращаться.       Он остался совсем один.       От едкого дыма першило в горле: шестая подряд сигарета давала о себе знать. Но Канда не выпускал её из рук, затягиваясь глубоко и с каким-то остервенением. Он курил в распахнутое окно кухни и смотрел во тьму невидящим взглядом. За спиной почти бесшумной тенью скользила Линали, что-то делая в его доме, но и её Канда не замечал. Он всё прислушивался к себе. Внутри зрели, наливаясь всеми цветами страданий, отчаяние и пустота, и Канда ждал, когда эта бомба замедленного действия взорвётся и уничтожит к чертям его самого. Не хотел упустить момент, и сейчас это занимало его куда больше, чем всё остальное, каким бы важным оно не было несколько часов назад.       Для него больше не существовало ни жизни, ни всякого смысла. Одно огромное ничто. Мир, за который он воевал, но в который ему не стоило возвращаться, забрал у него последнего дорогого человека. Теперь для него здесь нет места.       Сигарета закончилась неожиданно, и, потушив её, Канда не глядя потянулся за пачкой. Он знал, что столько курить нельзя, но какая теперь разница? Есть ли кому-то вообще дело, здоров ли он? Жив или давно сгнил в земле? Он сжал на треть опустевшую пачку и собрался вытащить новую сигарету, когда его руку накрыла чужая тонкая ладонь.        — Канда, хватит.       Линали стояла за его плечом, и Канда отчётливо слышал, как бьётся её сердце: маленькой стремительной птичкой. Линали волновалась. Или просто переживала, что проблемный пациент устроит очередной срыв и на этот раз реально кого-то угробит?       Он молча выдернул руку из хватки её пальцев и снова закурил. Говорить не хотелось, да и Канда не был уверен, что сможет. Все его силы сейчас уходили на то, чтобы сдержать отчаянный, рвущий внутренности крик. Позволить себе этого Канда просто не мог — это испугало бы Линали. Линали, которая знала его слишком хорошо, чтобы сейчас просто оставить. И это давило больше всего.       Канда хотел остаться один. Для чего — не знал. Но сейчас общество давней подруги сковывало его, и он не знал, что делать, но и не мог просто грубо её выгнать.       «Пожалуйста, Линали. Уходи».       Она словно чувствовала его мысли. Положила ладонь на его плечо и сжала. Канда поймал в тусклом стекле полураскрытого окна её взгляд и опустил глаза, надеясь, что она не заговорит. Надеялся зря.        — Канда, я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — голос Линали оставался спокойным, и если дрожал, то едва ощутимо. — И мне безумно жаль, что дяди Фроя больше нет с нами. Но ты не должен отчаиваться, слышишь? Твоя жизнь продолжается. Ты ещё жив.       Канда напрягся, с трудом сдержавшись, чтобы не сбросить чужую руку с плеча. Медленно затушив недокуренную сигарету, он обернулся и в упор посмотрел Линали в глаза. Он прекрасно знал, что его тяжёлый взгляд выдерживают немногие, но она не дрогнула. Впрочем, Линали никогда не отворачивалась от него, каким бы он ни был.        — Я жив, — глухо подтвердил он. Слова царапали горло, будто осколки стекла, и Канда стиснул зубы. — Но какой в этом смысл, Лина? Где в этой жизни мне теперь место? А? Может, ты мне скажешь?       Канда понимал, что несправедлив к ней и уж тем более не должен на ней срываться. Но отчаяние, тягучее и беспросветное, уже не умещалось внутри, для него одного этого было слишком много. А перед ним стояла Линали, которую он знал с четырёх лет. Та, что приходила к нему прятаться от грозы, та, что вместе с ним и Алмой лазила по деревьям и играла в совсем не девчачьи игры. Она всегда была рядом и, наверное, как никто могла понять всё, что испытывал Канда сейчас, почувствовать всю его боль.       Но Канда совершенно точно ощущал — нет, не понимает. Раньше между ними было безграничное доверие, а теперь будто встала тонкая стена. Стена, сложенная из всех жизненных ударов и потерь, которые ему пришлось пережить, пока она оставалась относительно невредимой. Да, Линали потеряла родителей, но была слишком мала, чтобы помнить их так же ярко, как Канда. А ещё у неё был брат — верный, надёжный, берегущий её. Комуи, которого Линали бесконечно любила и была предана душой и… телом.       Канда поморщился, ощущая, как неприятно режут сознание сплетни, случайно подслушанные в центре. Комуи для Линали был целым миром, и Канда не имел никакого права очернять её подобными мыслями.       К тому же, она сейчас думала явно не о себе, а о нём. И беспокоилась за него. Как всегда.        — Канда, я… — начала она, с печалью глядя на него, но он не дал договорить, коротко мотнув головой.        — Не надо, Линали. Всё и так понятно.       Он мазнул отсутствующим взглядом по кухне, только сейчас заметив на столе тарелки с едой. Так вот чем занималась Линали: сооружала из остатков его вчерашнего ужина что-то, пригодное для еды. Не хотела, чтобы он остался голодным. Канда выдохнул. Меньше всего ему сейчас хотелось есть.        — Спасибо, — тихо проговорил он, не поворачиваясь.        — За что? — удивилась Линали. Её пальцы по-прежнему сжимали его плечо. Она безмолвно делилась поддержкой и теплом, зная, что это самое малое, что вообще можно отдать.        — За то, что осталась, — внезапно даже для себя произнёс Канда.       Он хотел добавить, что без её присутствия наверняка бы попытался вскрыться, но не стал. Тогда она точно никогда не уйдёт, останется ночевать и будет с тоской и беспокойством заглядывать ему в глаза. Сейчас он не хотел обидеть Линали, поэтому не срывался. Но долго это продолжаться попросту не могло. Канда знал прекрасно: его выдержка имеет предел. И он совсем не хотел, чтобы девушка стала свидетельницей того, как у него окончательно сорвёт крышу.       Линали после его слов облегчённо выдохнула. Она явно боялась, что он скажет нечто иное.        — Поешь, — Канда не видел, но чувствовал, что она вымученно улыбнулась. — Тебе нужны силы.       Спорить Канда не стал. Он не знал, чего стоили Линали вот такие вот улыбки: он очень давно не видел её плачущей. Она словно пыталась согреть всех вокруг, спасти, защитить, порой забывая о себе. Наверное, это было её своеобразной войной — за каждого, кто нуждался в её помощи. Но сейчас Канда как никогда понимал, что ему не нужна ничья помощь. Никто не умеет воскрешать мёртвых. А все слова, сказанные в попытке утешить — пустой фарс, дань формальностям, от которых почти тошнит.       Канда не хотел тратить на это время и силы. Хотя и чего он хотел, тоже не знал. Ничего больше не было. Ни сил, ни мыслей, ни желаний. Пустота окончательно пожрала его, и, выдохнув, Канда сдался.       Хватит с него бессмысленной борьбы.       Он молча встал и пересел за стол, ощущая на себе внимательный взгляд. Линали села рядом: Канда краем глаза заметил, что она крутит в руках ложку, но сама не ест. Настаивать он не стал, принимаясь за ужин. Вкуса он не ощущал, механически жуя и глотая. Она сказала, ему это нужно — он делал. Так же, как всё это время ходил на сеансы Нетты, проходил с ней тесты и отвечал на бесконечные вопросы. Точнее, выслушивал, искренне надеясь, что когда-нибудь им это надоест.       С появлением Эрин все почему-то подумали, что что-то изменится. Даже Канда так думал. Не надеялся, нет, даже не смел. Для него это было бы сродни чуду. Но увы, он оказался прав. Изменить что-то в его жизни, в нём самом, излечить — невозможно.       Он сломан и не подлежит восстановлению. Таких, как он, просто выкидывают. Одинокий, перемолотый жизнью ветеран, не нужный даже армии, которой отдал лучшие годы.       И зачем ему вообще такая жизнь?       Когда он доел, Линали встрепенулась и вскочила на ноги, собираясь помыть посуду. Канда отчётливо видел: она очень хочет что-то для него сделать, но не знает, что именно. Не понимает, какие слова подобрать, чтобы не сделать ещё хуже. Пару секунд Канда смотрел на неё, а потом молча поднялся и, шагнув к подруге, заключил её в объятия. Она тревожилась о нём, а Канда не хотел быть для неё проблемой.       Он хотел, чтобы Линали просто жила спокойно. Слишком тёмными стали круги под её глазами. Слишком усталой и измотанной она выглядела в свои двадцать шесть лет.       Нужно было, наверное, что-то сказать, но Канда, как и подруга, не нашёл слов. Только стиснул её плечи чуть крепче, как раньше, когда она испуганная, прибегала к нему и срывающимся шёпотом просила посидеть в его комнате. И сначала и правда было так, они молча сидели чуть поодаль друг от друга, а потом он нерешительно обнял её, и они оба поняли, что так куда спокойнее. Без попыток переделать это во что-то большее. Просто чужое тепло, которое согревает.       Иногда это жизненно необходимо.       Линали, как и всегда, понимала его невысказанность правильно. Дрогнув, крепко обняла в ответ и долго стояла рядом, не вырываясь. Канда тихо дышал, ощущая едва заметный аромат пиона. Линали любила этот запах ещё в той, довоенной жизни. Сердце Канды при этой мысли тоскливо и больно сжалось. Та жизнь никогда больше не будет существовать. Только в его воспоминаниях, из яркого солнечного детства превратившись в душащий до сих пор кошмар.       Линали, ощутив, как он напрягся, отстранилась сама. Посмотрела ему в глаза и грустно кивнула.        — Я понимаю, Канда. Мне лучше уйти, — она опустила руки и сжала подол платья, борясь с волнением и чем-то ещё, что Канде осталось непонятным. На мгновение она отвела взгляд, но тут же вскинула его. — Ты позвони мне, ладно? В любое время. Хоть днём, хоть ночью. Я приеду.       В глазах и словах было столько отчаянной мольбы, что Канда не нашёл в себе силы отказать. Молча кивнул, зная, что не позвонит. Ни за что. Если бы не случайность, он бы и сейчас был один.        — Позвоню.       Обещание, которое не будет исполнено. Сколько он их уже дал?       Линали ушла, и Канда, закрыв дверь, прислонился к ней спиной. Только сейчас он по-настоящему осознал, как сильно устал. Медленно съехав вниз, он вытянул ноги и прижался затылком к холодному металлу. Сил на то, чтобы дойти до кровати, не было.       Горькая усмешка исказила вдруг его лицо, застывшее неприятной маской. Будет иронично, если упёртая Эрин вскроет его квартиру и обнаружит у порога окоченевший труп. Наверное, даже на похоронах будет злиться, что он вёл себя как придурок. Если вообще придёт на похороны…       Канда тряхнул головой и, стиснув зубы, поднялся. Нет, дарить Эрин удовольствие поиздеваться над ним после смерти он не собирался. Как и подпускать её к себе ближе, чем требует того её позиция тьютора и его — подопечного. Она стала слишком заметной, слишком раздражающей, влезающей в голову без спроса и разрешения. И даже пустота, заполнившая его до отказа, на несколько секунд пошла трещинами, будто даже мысли об Эрин тоже имели её силу. Но трещины исчезли так же быстро, как и появились, а Канда, добредя до кровати, рухнул на неё лицом вниз и зажмурился.       Он хотел заснуть и не проснуться. Никогда больше не просыпаться, чтобы не чувствовать этой дикой смеси отчаяния, обиды, гнева, боли и страха. Наверное, он бы простил себе даже слёзы, но глаза оставались издевательски сухими. Словно его агония и без того не была полной.       Будто он не имел права на освобождение и обречён был мучиться. За что?..       Сон не шёл, и Канда всё больше ощущал тупое равнодушие ко всему. Перевернувшись на спину, он разглядывал шальные тени и одновременно не видел их. В памяти одно за другим всплывали воспоминания о дяде, рассеянном и вечно мечтательном. Он рисовал потрясающей красоты пейзажи, и Канда подолгу засматривался, слушая, как негромким тёплым голосом рассказывает ему Фрой об удивительных островах, о заснеженных долинах и море — таком волнующе синем, что захватывало дух. В детстве Канда тоже хотел путешествовать, мир из рассказов дяди казался ему полным чудес и невероятной красоты. Он, замкнутый и неразговорчивый мальчишка, верил в то, что однажды сможет так же рассказывать в своих рисунках о том, что видел вокруг сердцем и душой.       А потом всё в одночасье рухнуло. И вместо созидания Канда научился убивать. Разрушать то, что было сделано не им, и не испытывать при этом ни малейшего сожаления. Словно в один миг его лишили души и вместо сердца сунули омертвевший камень. Казалось, приложи он руку к груди — ощутил бы под ней только холод.       Канда не знал, сколько времени прошло. Он лежал и лежал, глядя воспалёнными глазами в никуда, и всё больше понимая, что на пределе. Пределе выдержки и вообще всего, что хоть как-то связывало его с этой жизнью. Боль, не стесняясь, рвала его на части и не унялась даже когда в окно заглянул робкий рассвет. День снова обещал быть ясным и жарким, но Канда не спешил раскрывать окно. Выйти из него со второго этажа вряд ли смертельно — зачем тогда напрягаться?       Понимая, что всерьёз думает о самоубийстве, Канда расхохотался. Сначала хрипло и тихо, а после — громко и зло. Вот, значит, какой будет его смерть? Позорный конец труса, который оказался ничтожно слаб? Для этого костлявая не прибирала его к себе на войне? Хотела сломать окончательно?       Канда скомкал пальцами покрывало, выдохнул протяжно… а потом закричал. Коротко, пронзительно и страшно, окончательно сдавшись под натиском всего, что жгло изнутри. Он больше не мог терпеть этого и пытался хоть так избавиться, но не получалось. Горло саднило и жгло, а сердце болело так, словно в него воткнули ржавую стрелу и проворачивали раз за разом тупой наконечник. Если бы Канда был чуть менее реалист, он бы решил, что умирает. Но он прекрасно понимал — это цена того, что он слишком долго держал всё внутри.       Запертые эмоции имеют свойство вырываться, и тогда сметают всё на своём пути. И неважно, что при этом очень легко уничтожить и самого человека.       Тишина после его крика показалось слишком давящей, и Канда, набрав в грудь побольше воздуха, закричал снова. Он пытался выплеснуть, выдавить из себя этот убивающий гной негативных эмоций, и, понимая, что не выходит, задыхался. Не осознавая, когда оказался на ногах, он, пошатываясь, приблизился к шкафу и с размаху впечатал кулак в хлипкую дверцу — а потом ещё и ещё, разбивая костяшки в кровь. Хотелось, чтобы боль эта была сильнее, куда сильнее той, с которой справиться он не мог.       На шестом или седьмом ударе дверца сломалась — Канда пробил её насквозь, царапая руку топорщащимися зубьями разбитой древесной плиты. Но этого было недостаточно. Хотелось что-нибудь разбить — громко, со звоном, с разлетающимися осколками, чтобы они впились в кожу и ранили. Чтобы кровь смывала отчаяние и страх. Вот только до кухни было слишком далеко, и Канда почти взвыл, до крови прикусив губу. Должно же быть что-то, что ему поможет!       Взгляд его упал на тумбочку у кровати, и прозрение пришло мгновенно. Порывистым движением он выдернул ящик и схватил альбом, пачкая его окровавленными пальцами. Он не заботился о том, что на нём останутся некрасивые пятна — Канда хотел его уничтожить. Порвать на мелкие клочки и сжечь, чтобы ни одна, самая маленькая деталь не связывала его с Кандой из прошлого. Тем, что когда-то умел видеть добро и свет, а теперь раздирал его душу на части.       Он распахнул альбом, чисто интуитивно открыв страницу с портретом Фроя — мужчины с густыми кудрявыми волосам, усами, в больших очках в толстой оправе. Всего секунду глядя на него, Канда перехватил лист альбома и резко дёрнул. Звук разрываемой бумаги принёс почти физическое удовольствие. Теперь Канда понимал — это нужно было сделать давно. Выжечь из реальности и из памяти.       Он тяжело дышал, снова сжав лист. Канде казалось, что он в агонии уже очень долго, и боль всё не прекращалась. Он стиснул пальцы, собираясь продолжить то, что начал — но спустя секунду вздрогнул и застыл. Звонок в дверь, неприятный, резкий, ворвался в его безумие, перетянув всё внимание на себя. Канда выругался, ощущая приступ бешеной злобы. Он прекрасно знал, кто именно посмел явиться сейчас.       Он не хотел видеть её, не хотел! Именно она рассказала ему о смерти дяди! Она намеренно причинила ему боль. А сейчас наверняка хотела посмотреть, как ему плохо. Хоть и смутно, но Канда помнил её взгляд: сочувственный. Понимающий.        — Да что ты вообще понимаешь?!       Звон продолжался: Эрин настырно не снимала пальца с кнопки. Канда коротко и зло рыкнул, и, поддавшись порыву, бросился к двери. Хочет видеть его — он покажет ей. Покажет, какое чудовище всё это время жило рядом с ней, и кого именно она пыталась излечить, надеясь непонятно на что.       Канда распахнул дверь слишком внезапно: Эрин поспешно отступила, не ожидая. Однако много времени тратить не стала. Канда успел только заметить острый взгляд, не говоря уже о сопротивлении. Текучей тенью она стремительно приблизилась и, перехватив его запястья, приподняла.        — Это что? — спокойно спросила она, крепче стиснув пальцы. Руки Канды в крови ей явно не понравились.        — Тебе какое дело? — огрызнулся он, попытавшись стряхнуть её хватку, но та оказалась буквально стальной.       Эрин держала его неожиданно крепко и смотрела так, что в другое время Канда бы отступил. Сейчас же этого сделать не давали гнев и боль, а ещё безумная, сводящая с ума злость. Она, она пришла в его дом с такой вестью, а теперь осмеливалась вмешиваться! Да кем она себя вообще возомнила?        — Такое, что я всё ещё твой тьютор, а ты всё ещё мой подопечный. И я знаю, что тебе больно. Я слышала, как ты кричал.       Эрин чётко произносила каждое слово, но что она чувствует, Канда не видел: на лице словно застыла её излюбленная маска ледяного спокойствия. И чем больше он смотрел на неё, тем больше понимал, как ненавидит это.        — И что? — он некрасиво, издевательски ухмыльнулся. — Ты теперь моя прекрасная принцесса? Решила спасти убогого? Приласкать, утешить?       Каждое его слово буквально сквозило ядом. Канда даже не пытался скрыть, что хочет оскорбить Эрин, хотя более резкие и грубые фразы инстинктивно придержал. Возможно, потому что помнил, насколько силён у этой женщины удушающий захват. Повторять опыт не хотелось.       А Эрин, кажется, хватило и этого. Она прекрасно умела читать между строк и поняла, что именно он имел в виду. Хватка на запястьях стала давящей, ещё немного — и хрустнут кости. И смотрела она на него с таким пронзительным холодом, какого Канда ещё не видел. Он снова дёрнул руками, невольно пытаясь отступить. Эта женщина воистину была слишком странной. Она почти ничего не делала, а Канде всё равно стало не по себе.        — Я не собираюсь никого утешать, — несмотря на вид, голос её звучал по-прежнему ровно и спокойно. — Но я вижу, что тебе нужна помощь. Можешь сколько угодно врать мне, Канда, но себя не обманывай. Ты страдаешь. И я хочу помочь тебе.       Мгновение Канда смотрел на неё, сомневаясь — а не ослышался ли он? Эта наглая женщина пришла и одним движением разрушила остатки его мира и надежды, которая не давала сдохнуть, а теперь хотела помочь? Он зло, надрывно рассмеялся и, резко крутанув запястья, вырвал руки из её хватки.        — Помочь? Помочь?! — голос его срывался, насквозь пропитанный злостью и отчаянием. Он потряс перед Эрин альбомом, который до сих пор держал. — Вот здесь — вся моя жизнь! Все те, кого я потерял! И их больше нет! Нет, понимаешь?!       Размахнувшись, он швырнул альбом в стену, дыша прерывисто, почти судорожно. Каждая клеточка тела горела, требуя избавить от давящих изнутри эмоций, которых было слишком много. Но Канда знал: он не справится. Все барьеры, выстраиваемые с таким трудом, рухнули в один миг и погребли его под собой.       Выбираться сил не было.       На секунду Канда забыл, что Эрин рядом, но она не уходила. Не обратив внимания на отброшенный альбом, она вдруг шагнула к нему. Без страха, без отвращения к его больному, измученному виду. Он хотел оттолкнуть её, крикнуть, чтобы не приближалась, однако Эрин его опередила. Обхватила прохладными ладонями лицо, заставив его замереть и смотреть прямо ей в глаза. Он, кажется, даже задержал дыхание, поражённый тем, что она сделала, и только заметил, как посветлели радужки её глаз, стали почти белыми.        — Я понимаю, Канда, — тихо произнесла она. — Понимаю. Отца не стало, когда мне было восемь. Маму… — она сделала глубокий вдох, — её убили на моих глазах, когда мне было десять. Потом Дан и наш ребёнок. Поверь мне, я знаю, что такое терять и плакать.       Она осторожно погладила его лицо, и Канда коротко вдохнул, хотя это было больше похоже на всхлип.        — Но ты ещё жив, — Эрин снова заговорила мягко и спокойно, и Канда внезапно ощутил, что ему хочется слышать этот голос. Он успокаивал. — Так распорядилась судьба. И ты не можешь ставить их смерть выше своей жизни, Канда. Ты должен жить — ради того, чтобы им там не было больно.       Канда сам не заметил, когда успел закрыть глаза. Прикосновение Эрин остудило пыл, больше не было стремления злиться и искать виноватых. Он молчал, не зная, что сказать, и только считал гулкие удары израненного сердца, про себя вдруг тоскливо подумав, что через мгновения всё это кончится. И странное спокойствие, смешавшееся с дикой усталостью, и чувство, что едва ли не впервые в жизни его и впрямь понимают.       Остро захотелось прижать ладони Эрин к лицу и не отпускать её. Канде вдруг стало страшно: если она уйдёт, ему снова будет плохо. Но удержать её он не мог. После всего, что наговорил, после того, как едва не оскорбил, посчитав, что она хотела успокоить его единственно возможным способом — своим телом.       Он выдохнул, не зная, что сказать, и медленно, осторожно открыл глаза. Тело отзывалось болью, как будто он только что пережил хорошую драку. Но Канда не уходил. Не мог сдвинуться с места, когда она вот держала его и смотрела уже без холода: с печалью и сдержанным сочувствием.        — Мне жаль, Канда, — всё тем же тоном проговорила она. — Мне правда жаль. Если бы я могла, сделала бы всё, чтобы твой дядя был жив.       Канда знал, чувствовал каждой клеточкой: Эрин с ним искренна. Она и правда полезла бы даже в ад, чтобы спасти Фроя — а вместе с ним и Канду от того кошмара, который он переживал. Он глубоко вдохнул, ощущая, как стремительно становится стыдно за сказанное и сделанное.       Эрин не виновата. Не виновата в том, что у него такая судьба.        — И… извини, — хрипло, запнувшись, произнёс он. — Я…       Эрин покачала головой и на миг приложила пальцы к его губам, а потом опустила руки.        — Не надо. Сейчас не лучшее время для разговоров. Тебе очень нужно отдохнуть, Канда, — она мягко развернула его за плечи и подтолкнула к спальне — уже знала, где что находится. — Идём.       Канда не сопротивлялся, позволив увести себя в комнату и усадить на постель. После выплеска эмоций он чувствовал отупение и дикую, почти невыносимую усталость. Он безропотно вынес, как Эрин промыла его руки, обработала и перевязала, молча поблагодарил её за то, что она не стала комментировать увиденный тут бардак. Но когда Эрин заботливо накрыла его одеялом, он порывисто потянулся и перехватил её за руку.        — Эрин…       Она замерла. Канда заметил, как чуть расширились её глаза, и ощущал едва заметную дрожь. Мысли путались, сбивались, он и сам толком не понимал, зачем это сделал. Хотел, чтобы она осталась? Слишком самонадеянно и глупо. Что-то попросить? Она и так уберегла его от вспышки эмоций, чуть не спалившей дотла. Что он должен был сказать ей?        — Спасибо, — неловко, будто извиняясь, проговорил он, не поднимая глаз. Смотрел на их руки. — Ты меня спасла.       Эрин покачала головой.        — Это моя работа. Я принесу тебе таблетку, чтобы сон был крепким. И на завтра отменю твой сеанс с Неттой. Тебе нужно прийти в себя. А я навещу тебя вечером. И если захочешь, мы поговорим.       Она осторожно освободила запястье, и Канда ощутил, как кольнуло его разочарованием. Почему-то он думал, что она останется. В конце концов, она сама говорила, что он её подопечный! Думая об этом, Канда рассеянно выпил принесённую ею таблетку и закрыл глаза, не заметив, как она ушла. Мысли об Эрин и о том, что ему нужно было сказать, понемногу опутывали сознание, и он провалился в сон. Без кошмаров, без каких бы то ни было образов и видений. Благодатное ничто, так необходимое его уставшей душе.       Как и предсказывала Эрин, проснулся Канда под вечер, когда закатное солнце уже почти скрылось за горизонтом. Чувствуя себя едва ли лучше, чем ночью, он всё же сумел найти в себе силы принять душ, почистить зубы и выкурить пару сигарет перед её приходом. Молча пропустив её в квартиру, он только сейчас понял, что у входа нет альбома, который он вчера так пытался уничтожить. Он ещё раз оглянулся, даже коснулся того места, куда швырнул его. Он ведь точно помнил, что это было! Сердце кольнула жалость. Сейчас, когда эмоции схлынули, Канда понимал, как глупо с его стороны было себя так вести.       Альбом ведь и правда был единственной вещью, оставшейся от прошлого.       Чайник на кухне закипел, и он поспешил сделать себе чаю, а Эрин заварить кофе: узнав, что она его любит, держал в доме. На всякий случай. Из сладкого у него водился только сахар, поэтому он подвинул Эрин вазочку из прозрачного стекла.        — Вот. Чем богат.       Он развёл руками и, сделав глоток зелёного чая, посмотрел на Эрин. В чёрном костюме и белой блузке она показалась ему той строгой леди из дня их первой встречи. Канда и подумать не мог, что всего почти за месяц его мнение об этой женщине так резко поменяется. Эрин была совсем не такой, какой казалась.       Наваждение пропало с её первым движением и короткой благодарностью. Щедро сыпанув в чашку сахар — шесть ложек, Канда внимательно считал — она размешала его и сделала пару глотков. Немного покрутила в руках ложку, а потом подняла на Канду взгляд.        — Как ты?       Это было первое, что она решилась у него спросить, и Канда замер, не зная, что ответить. Хотелось привычно соврать, закрыться в себе и сказать, что в порядке, но нет, он не был в порядке. Внутри всё ещё что-то ощутимо ныло, не позволяя забыть о том, что ещё одного дорогого человека он больше никогда не увидит. Но кидаться на Эрин с пустыми обвинениями он больше не думал. Глядя на перебинтованную чистым бинтом руку, он пожал плечами.        — Я и сам не знаю, — он медленно, будто нехотя поднял голову. — Мне пусто. И я не понимаю, что делать дальше.       Эрин с минуту помолчала, а потом осторожно коснулась его руки. Он застыл, чувствуя, как сердце замерло тоже: от неожиданности и какого-то странного чувства… тепла? Радости? Канда не знал и не хотел разбираться. Он просто желал, чтобы она не отпускала его…       …не оставляла одного. Канда в один миг осознал — ему страшно снова остаться наедине с пустотой в давящих стенах.       Эрин, будто чувствуя, что происходит у него внутри, обхватила его ладонь и второй рукой. Осторожно пожала, кивнув на растерянный взгляд Канды.        — Сейчас тебе кажется, что ты один, — негромко и спокойно произнесла она. — Ты потерян и сбился с пути. Но ты не одинок. Я рядом с тобой. И если ты мне доверишься, я обещаю… клянусь: я выведу тебя из этой тьмы. Не оставлю там.       Канда, кажется, задержал дыхание, не отводя от Эрин взгляда. Она говорила уверенно, ни на секунду не сомневаясь в своих словах. Канде на секунду даже показалось, что в глубине её глаз вспыхнул и погас решительный огонь. Словно она сейчас спасала его на самой настоящей войне и готова была тащить на себе и прикрывать столько, сколько потребуется.       Внутри у него всё сжалось. Это он должен быть сильным и уверенным. Он должен уметь защищать, а не она, хрупкая, нежная, с красивой, но такой редкой улыбкой, женщина. С печалью во взгляде, которую Канда, однажды увидев, уже никогда не забудет.        — Я… — в горле пересохло, и он откашлялся. Свободной рукой торопливо схватил кружку с чаем и глотнул, радуясь, что чай остыл, иначе бы обжёгся. Поставил её на стол и прямо посмотрел на Эрин. — Я слишком устал, чтобы спорить. Поэтому пусть будет так, как ты решишь.       Он замолчал, зная, что не совсем этого она ждала, а потом тихо добавил:        — Я доверяю тебе.       Пару мгновений Эрин не двигалась и ничего не отвечала, а потом неожиданно ожила: пожала его руку и устало, как-то смазано улыбнулась.        — Спасибо. Я сделаю всё, что в моих силах.       Канда хотел спросить, что именно, но не успел. Эрин вдруг отпустила его, оставив с ощущением брошенности, и, наклонившись, подняла чёрный пакет, который принесла с собой. Канда изогнул бровь, не понимая, что там может быть. Эрин этот вопрос быстро разрешила: достав до боли знакомый альбом в чёрной обложке, она протянула ему, на мгновение смутившись.        — Вот. Я нашла его вчера на полу и… извини, что я посмотрела без твоего разрешения.       Канда не двинулся с места. Волна сожаления и застарелой тоски вновь накатила, заставив опустить голову. Эрин, не дождавшись, положила его на стол.        — Ты красиво рисуешь, — проговорила она, решив, видимо, не давать ему возможности погружаться в негативные мысли. — И я подумала, что тебе было бы неплохо снова этим заниматься. Поэтому купила для тебя кое-что. Держи.       Она поставила рядом с альбомом пакет, увесистый даже на вид, и только сейчас Канда разглядел на нём скромный, но узнаваемый логотип одного невероятно популярного магазина художественных принадлежностей. Он недоумённо посмотрел на неё, не понимая, почему вдруг она решила сделать ему подарок. Да и он не собирался возвращаться к этому делу…        — У тебя вчера был день рождения, — пояснила она и, обхватив чашку обеими ладонями, отпила кофе. — А ещё тебе нужно хоть какое-то занятие. Можешь рисовать что угодно. Но тебе нужно отвлекаться. Нетта говорила, что во время рисования ты выглядел спокойным. Это пойдёт тебе на пользу, я уверена.       Канда только кивнул, не зная, что сказать. У него и правда не было никакого желания спорить. Он лишь убрал альбом в пакет и поставил на пол, чтобы тот не мешал наблюдать за Эрин. В её облике проскальзывала усталость: видимо, день был непростым, но в целом она, кажется, выглядела бодрее, чем в последние дни. Канда мысленно порадовался этому и немного позавидовал. У Эрин всё-таки стальная выдержка.        — Кстати, — она отставила пустую чашку и глянула на Канду внимательно. Он насторожился, но от желания убрать упавшую на её глаза чёлку это не избавило. — Двенадцатого числа комиссия рассмотрит твоё дело. Твоё присутствие там обязательно. А до тех пор я отменила все твои сеансы и остальные дела. Тебе нужно как следует отдохнуть. Вот только…       Она не договорила, задумчиво вертя в руках ложечку. Канда не торопил: ему-то спешить было некуда, а вот ей, возможно, надо было собраться с мыслями. Он тоже допил свой чай и собрался было встать, чтобы вымыть посуду, но замер на месте.        — Помнишь, ты принёс мне приглашение на службу кхалаитов? — спросила Эрин, подняв голову. Канда готов был поклясться, что в глубине её глаз мелькнуло волнение. — Я хотела позвать тебя с собой.       Она не отвернулась, но он заметил, как крепко Эрин сцепила пальцы в замок. Она, казалось, волновалась и действительно хотела, чтобы он согласился. Канда, в первые секунды откровенно растерянный, постарался прийти в себя и покачал головой. Он в бога давно не верил и отказался от мыслей, что он или они вообще существуют.        — Я не уверен, что это хорошая идея. Я же не принадлежу к вашей конфессии, — осторожно проговорил он, понимая, что такой ответ может задеть и расстроить Эрин.       Однако вопреки ожиданиям она только отмахнулась.        — Шел милостивы ко всем, кто приходит к ним с миром. И на наших службах бывают не только кровные кхалаиты, но и много других людей, — она пошевелилась, немного сдвинувшись на стуле, и посмотрела ему в глаза. — И, если начистоту, тебе нужно учиться быть среди людей, Канда. После того приступа одного я тебя не отпущу, но вместе со мной там, на службе, ты будешь в безопасности. Обещаю.       Канда уже в который раз за вечер ощущал себя крайне странно. Светлые глаза Эрин будто завораживали его, и он больше не находил в себе сил отказаться. Да и потом, никто не помешает ему встать и уйти, если что-то пойдёт не так. Это всё-таки поминальная служба, а не тюрьма.        — Ладно, — кивнул он, окончательно сдавшись. Тяжело выдохнул. — Давай попробуем.       Лицо Эрин посветлело и сама она будто ожила: острые линии её тонкой фигуры стали мягче. Так, словно он только что сделал для неё нечто безумно важное.        — Отлично. Тогда отдыхай, я больше не буду мешать.       Она поднялась, и Канда только сейчас запоздало подумал, что не предложил ей тапочки: она стояла на холодном полу босыми ступнями, обтянутыми в тонкий капрон. Мысленно пару раз назвав себя идиотом, он тоже поднялся, собираясь проводить, но она остановила его взмахом руки.        — Я знаю, где выход. До встречи, Канда.       Он остался на месте, проводив её взглядом, и только когда хлопнула входная дверь, очнулся и всё-таки закрыл замок. Постоял пару минут, глядя на ручку, которую сжимал в ладони. Мысли метались, эмоции после вчерашнего ещё не улеглись, и, откровенно говоря, Канда не знал толком, что он чувствует и о чём нужно думать в первую очередь. Но одну вещь он знал совершенно точно.       Что-то изменилось. В их отношениях с Эрин. Та стена, которую он так тщательно возводил, рухнула, а у Канды, похоже, больше не было сил отстраивать её по новой.       Решив, что ложиться спать снова глупо, Канда забрал меч из гостиной и вышел на тренировку. Он уже и не помнил, когда в последний раз уделял этому достаточно времени. Поэтому сейчас решил выложиться по максимуму, так, чтобы отзывалась болью каждая мышца.       Это было куда лучше, чем снова и снова возвращаться мыслями к тому, что происходило в его жизни. К той пустоте, которая так никуда и не делась, только затаилась по углам сознания, выжидая, когда он будет хоть немного слабее, чтобы снова сломать. И к тем мыслям и чувствам, которые вопреки всему просыпались рядом с Эрин.       Канда понимал, что разбираться в этом переплетении всё равно придётся. Но сейчас малодушно откладывал этот момент, искренне надеясь, что оно образуется как-то само собой. Станет понятнее и проще, и потом не придётся принимать ни одного мучительного решения. После сегодняшней ночи, после того, что произошло, он больше не хотел боли. Его предел оказался исчерпан.       Если бы у него остался револьвер Тики, вчера в нём стало бы на одну пулю меньше.       Закончив с тренировкой, Канда вернулся домой, уставший и измотанный. Это ему и было нужно: приняв душ и выпив чаю, он лёг спать, впервые за долгое время проспав почти спокойно. И даже утро было практически добрым. Канда попытался сделать его таким, не спеша заварив чай и выкурив пару сигарет. Июньское солнце за окном уже разогревало воздух, и день снова обещал быть жарким. Затянувшись, Канда выдохнул и на мгновение прикрыл глаза.       Эрин говорила, что ему нужно жить. Он понятия не имел, что конкретно она имела в виду, но соглашался с тем, что нужно было хоть что-то делать. Он не хотел, чтобы эмоции, больше похожие на агонию, уничтожали его под своим весом. Не хотел оставаться один в кромешной тьме одиночества и теней прошлого.       Сама того не понимая, Эрин снова дала ему надежду на то, что у него есть шанс. Шанс найти своё место в этой чуждой для него жизни.       Затушив сигарету, Канда глубоко вдохнул и повёл плечами. Делать ему снова решительно было нечего, кроме уборки, чему он и решил посвятить сегодняшний день. Как оказалось, не зря: вымыть ванную, вычистить до блеска кухню и навести порядок в гостиной и спальне заняло немало времени. Трижды Канда выносил мусор с пустыми коробками из-под лапши и энергетиков, которые купил ещё три недели назад, выпил, а выбросить так и не смог. Вернувшись в квартиру, он с чувством выполненного долга перед самим собой снова осмотрел кухню и остался доволен. Физическая работа всегда отвлекала, помогло и сейчас.       Впрочем, осмотр пострадавшего шкафа его всё-таки расстроил. Дверцу теперь придётся либо снимать, либо придумывать что-то ещё, потому что внушительная дыра никак не делала мебель лучше, а петли, на которых она держалась, деформировались. Канда вздохнул, понимая, что, наверное, этого стоило ожидать. Когда он сюда въехал, то большая часть меблировки уже была тут, оставшись, видимо, от предыдущих жильцов. Что-то ему помогла купить Линали, но в остальном новых вещей тут было мало. По-хорошему давно было пора затеять тут ремонт, но у Канды никак не доходили руки, не было времени, да и не готов он был жить в условиях персонального строительного ада.       Сейчас стоило заняться чем-то ещё, чтобы отвлечься, но все дела он уже сделал, а свободного времени всё ещё оставалось слишком много.       В задумчивости пройдясь по кухне до окна и обратно, Канда заглянул в шкафы и холодильник. Еды, в общем-то, хватало, и причины идти в магазин не было. Выдохнув, он вернулся в спальню и лёг на кровати, решив немного отдохнуть и надеясь, что за это время что-то придумает. Пакет с подарком Эрин, который он перетащил в комнату, Канда старательно изгонял прочь. Всё это время мысль о рисовании не давала ему покоя, но он старательно её игнорировал, забивая насущными делами. В конце концов, это было глупо — снова браться за карандаш или кисть. Канда всегда рисовал только в важные моменты своей жизни, желая сохранить их в памяти.       В последние четыре месяца событий, которые он хотел бы забыть, было значительно больше.       Повернувшись на бок, Канда посмотрел на пакет, а потом, выдохнув, поднялся. Он не собирался что-то делать, но подарок, который выбирали с мыслями о нём, стоило хотя бы убрать. Правда, первым он вытащил свой старый альбом. Замер, чувствуя, как внутри остро отзывается вина и дикая тоска. Канда знал, что совершил ошибку, но извиняться перед карандашными набросками было глупо. Глубоко вдохнув, он открыл альбом и пролистал несколько страниц, ища портрет Фроя. Хотелось понять, насколько сильно он испорчен и…       Канда застыл, не веря собственным глазам. На листе бумаги остались пятна крови от его рук, но сам портрет был почти цел. Точнее, починен: оторванная часть оказалась аккуратно подклеена, а линии осторожно подведены карандашом. Он смотрел и смотрел на старый рисунок, сделанный им по памяти, а внутри всё сжималось от ощущения неловкости, но ещё больше — благодарности. Эрин не просто успокоила его. Она привела в порядок дорогую для него вещь, сама не понимая, как много для него сделала.       Канда осторожно закрыл альбом и сжал его в руках. Его разрывало от желания прямо сейчас встать, найти Эрин и сказать ей… что? Канда плохо обращался со словами и порой не знал, как выразить те или иные чувства. Извинения, которые он так неуклюже ей принёс, доказывали это. И всё же от потребности — острой, жгущей — почти некуда было деться.       Он тряхнул головой, стараясь успокоиться. Это было слишком странно: ещё три недели назад он и видеть не хотел эту женщину. Считал, что она такая же, как остальные. Ничего не знает и только пытается пустыми словами утешить, не понимая, что это не работает. Но Эрин раз за разом доказывала — её понимание не пустые слова. И, наверное, стоило признать себе: Канда был рад, что нашёлся хоть кто-то, кто действительно знает, через что он прошёл. Эгоистично, но так действительно было легче.       Канда убрал альбом и, выдохнув, решительно потянул на себя пакет. Внутри оказался почти профессиональный набор для рисования и аж целых три новых альбома с цветными обложками и плотной бумагой чистых листов. Канда хмыкнул. Пыталась внести в его серую жизнь нотки оптимизма? Он разложил кисти, краски, баночки туши, наборы мелков и углей для рисования, маркеры, стержни и карандаши вокруг себя на постели и оглядел слегка растерянно. Всё это выглядело очень дорого.       Вот и зачем она потратилась?       Он спрятал подарки в свободный ящик тумбочки, оставив только один альбом и карандаш. Мысль о рисовании не отпускала его, хоть Канда и удерживал себя. Даже сходил покурить, проведя на кухне добрых двадцать минут, но в итоге сдался. Кого он пытался обмануть? Ему хотелось рисовать. И не просто что-то абстрактное, а одного, определённого человека. И момент, в котором этот человек показался ему особенно прекрасным.       Вернувшись, Канда поудобнее устроился на кровати и решительно открыл альбом. Карандаш лёг в руку неудобно, словно до последнего пытаясь помешать Канде. Но тот был неумолим и спустя пару долгих мгновений, в которые представлял, что хочет изобразить, приступил.       Он хотел оставить на листе бумаги тонкие черты лица и пронзительный, проникающий в самую душу взгляд, но чем дальше, тем больше понимал: ему не нравится. В том, что получалось, не хватало живости и даже схожести с тем, кого Канда пытался изобразить. В порыве недовольства собой он едва не выдрал лист, но в последний момент остановил сам себя и только перевернул страницу. Почесав нос кончиком карандаша, он выпрямился и решил попробовать снова.       Время летело незаметно, и Канда не сразу заметил, что прошло почти два часа. За окном понемногу темнело, как и в комнате и, тяжело выдохнув, он потянулся и встал, включая верхний свет. Оглянулся на альбом, сиротливо брошенный на кровати, и поджал губы. Не то. Всё не то, все шесть портретов, которые он нарисовал. Пробуя в разных вариантах, разных позах и выражениях лица, он всё равно оставался недоволен.       Всё-таки навык оказался утерян. И это расстраивало — впервые за много-много дней.       Остаток вечера и ночь пролетели незаметно, а вот следующий день, незаметно подкравшийся, как назло, тянулся слишком медленно. Канда, с раннего утра бесцельно слонявшийся по квартире, не мог остаться на одном месте и не знал, куда себя деть. Стоило признать: он ждал этого дня. Ждал, потому что это приглашение вдруг стало отголоском той, прошлой жизни, когда он любил выбираться с родителями в театр или просто на прогулку.       Ну и ещё потому, что его пригласила Эрин. Но это, убеждал себя Канда, ерунда. Сущая ерунда.       Он снова пытался рисовать, добавив к тому, что было, ещё три портрета, но результат остался тем же. Закинув альбом обратно в ящик, Канда растянулся на кровати и закрыл глаза. Прислушиваться к себе и собственным мыслям не хотелось, но больше вариантов у него не было.        Какой же он всё-таки, чёрт возьми, идиот! Всего чуть больше суток назад он узнал, что его дядя умер, а он даже не спросил, где тот похоронен. По большому счёту, нужно было не сидеть здесь, занимаясь всякой ерундой, а ехать туда, на могилу. Навестить, поговорить — хотя бы так. Это было бы правильно!..       Он покачал головой. Случись это пару недель назад, Канда не раздумывал бы, просто сорвался и уехал, наплевав на всех. А сейчас он знал, что не мог так поступить.       Не мог подвести тех, кто вкладывал силы и время в его спасение.       Он спрятал лицо в ладонях и шумно выдохнул, мысленно выругавшись. Вернувшись из армии, Канда просто хотел, чтобы его оставили в покое, и потому запирался в своей скорлупе, надеясь, что в итоге всем просто надоест и они отстанут. А с появлением Эрин всё покатилось к чертям. Она взяла и вломилась к нему, не спрашивая разрешения. И Канда совсем не брался предугадать, что будет дальше. Да и никто, наверное, не смог бы. Слишком уж непредсказуемой была эта женщина.       И он вслед за ней становился странным. Потому что… да, чёрт возьми, он ждал вечера и её прихода.       Время тянулось безумно медленно. Эрин обещала зайти за ним в восемь, но до назначенного срока оставалось ещё четыре часа. Без толку промаявшись добрых двадцать минут по квартире, Канда снова оказался на кухне и распахнул окно, закурив. В голове без всякого порядка перемешивались мысли, и всё чаще и чаще там, кроме предстоящего мероприятия, мелькали мысли об ещё одном крайне назойливом человеке.       Канда стиснул зубы, раздражённо выдохнув. Вот и какого чёрта этот рыжий придурок притащился за ним? Он прикрыл глаза, вспоминая невозмутимый вид Лави, который каким-то неведомым образом сумел найти его дом и набрался наглости прийти после того, что случилось. Да ещё и устроил концерт!       «Я импровизировал! По-другому ты бы меня слушать не стал!»        — Идиот, — процедил Канда, дёрнув уголком губ. Других слов для Лави у него не находилось.       Видеть его Канда не хотел. Разговаривать тем более, но рыжий ллар считал себя обязанным, а потому настойчиво предлагал как-то отблагодарить. В итоге оставил визитку и несколько раз повторил, что будет рад видеть его в своём приюте для брошенных животных в трёх кварталах отсюда. На что он рассчитывал, Канда не знал и не собирался разбираться. Правда, визитку так и не выкинул. Она лежала в ящике кухонного стола, дожидаясь, пока Канда окончательно не решит, что с ней делать.       Выкурив ещё пару сигарет, он прикрыл окно и вышел было из кухни, но вернулся. Выдвинул ящик и долго смотрел на маленький кусочек картона с отпечатанными буквами. Не брал в руки, практически брезгуя касаться всего, что относилось к лларам, но она притягивала его внимание. Не столько из-за самого Лави. Просто Канда в какой-то момент подумал, что в приюте наверняка есть собаки. Конечно, он не хотел предавать память Ханы — она до сих пор оставалась его любимицей. Но от того, что он сходит посмотреть, хуже не станет. Наверное.       Канда протянул руку, собираясь взять визитку, но в последний момент одёрнул сам себя. Нет. Обойдётся без назойливого ллара. И думать тут совершенно не о чем.       Резко развернувшись, Канда вышел, злой на самого себя. Ему не нравилось то состояние, в котором он находился сейчас, и в поисках спокойствия он попытался медитировать, однако тщетно. Немного посидев в позе лотоса на холодном полу, Канда выдохнул и, поднявшись, забрал с тумбочки телефон. Смартфон, как гордо назвала его Линали, когда подарила Канде в день приезда. Сказала, что ему нужно быть на связи, и он тогда послушно кивнул. Правда, телефоном в итоге почти не пользовался, за всё время позвонив подруге лишь пару раз.       Сейчас он ни с кем связываться не собирался. Линали говорила, что здесь можно выйти в интернет и, припомнив её объяснения, Канда вышел в сеть. Помедлив, набрал название приюта в поисковой строке и открыл приятный неброский сайт. Лави не соврал: он действительно владел этим приютом, и там действительно были собаки. Канда медленно листал одно фото за другим, разглядывая грустные глаза животных, и всё больше понимал, что хочет туда пойти. Не для себя — для них, оказавшихся такими же одинокими, как он.       Осознав, что ассоциирует себя с собаками, Канда хрипло рассмеялся. Брошенный пёс. Лучше не придумаешь. Интересно, стоило рассказать об этом Эрин? Или Нетте? Им всё время было любопытно, о чём он думает. Пусть делают выводы и решат, насколько он всё-таки псих.       Глянув на часы, Канда внезапно для себя обнаружил, что до прихода Эрин осталось меньше часа. Быстро приняв душ и переодевшись в привычные чёрные водолазку и джинсы, Канда с сомнением остановился около зеркала. Он не знал, в какой одежде можно идти на службу, что нужно с собой брать и как себя вести. Сомнение, зародившееся ещё во время предложения Эрин, с новой силой заскреблось внутри. Может, не стоит? Он наверняка будет там лишним, как и везде в этом мире.       Принять окончательное решение ему не дал громкий звонок в дверь. Тряхнув головой и завязав ещё влажноватые волосы в высокий хвост, Канда сунул телефон и сигареты в карман и вышел. Не стоило заставлять Эрин ждать.        — Как ты?       Она снова задала этот вопрос, внимательно наблюдая за тем, как Канда выходит из квартиры и закрывает её. От её взгляда ему стало не по себе и захотелось съёжиться. Она будто пыталась проникнуть в душу или, по крайней мере, прочесть мысли. Хотя, возможно, у него всё было написано на лбу. За собственное спокойствие Канда не ручался.        — Без изменений, — сообщил он ей, поворачиваясь и пряча ключи в карман. — Идём.       Эрин помедлила секунду, явно собираясь что-то сказать, но промолчала. Повернулась к лифту и нажала кнопку. Канда проследил за ней взглядом, про себя отметив, что в закрытом чёрном платье с длинными рукавами она выглядела старше. Кажется, почти в таком же она приходила к нему, когда сообщила о смерти дяди, но он не был уверен. Знал только одно: в такой одежде он хотел видеть её меньше всего. Теперь она прочно связалась в его сознании с дурными вестями.       И смертью.       Всю дорогу до места службы Канда пытался припомнить, где именно оно находилось. Насколько он знал, храмов Бездны в городе не было до сих пор — по крайней мере, официально. Эта религия не считалась запрещённой, но последователей в этой части страны было слишком мало. Однако службы проводились регулярно. Правда, Канда никогда и подумать не мог, что когда-нибудь попадёт хоть на одну из них.        — Куда мы едем? — спросил он у Эрин на одном из светофоров.       Она недоумённо свела брови, не совсем понимая, что он имеет в виду, а потом расслабилась.        — Служба проходит в здании театра. Мы почти приехали.       Канда же, напротив, напрягся и отвернулся к окну, понимая, сколь необдуманный шаг совершил. Театр, одно из самых посещаемых мест города, располагался практически в самом центре, среди постоянно движущейся толпы людей и потока машин. А Канда до сих пор хорошо помнил, насколько плохо ему было, когда он оказался там в последний раз. Внутри вспыхнуло нестерпимое желание попросить Эрин остановить машину и выйти сейчас же, пока не стало поздно. Подальше от возможной опасности. Подальше от людей.       Но он промолчал, только до боли сжав ремень безопасности на груди. Нельзя вечно убегать от всего, что случается в жизни. Разве не понял он уже, что от себя убежать невозможно?       Канда вздрогнул, когда его руки на мгновение коснулись прохладные пальцы Эрин. Он вскинул голову, напряжённый, но сник, встретив спокойный и понимающий взгляд.       — Я понимаю, что тебе непросто. Но я обещала, что всё будет хорошо, — она ободряюще кивнула ему. — Я рядом.       Канда не то чтобы ей безоговорочно верил, но когда она говорила так, хотелось вдохнуть глубже и расслабиться. Она не держала его силой, не уговаривала, она просто верила, что вот сейчас он не станет творить какой-нибудь херни и просто постарается. И этого ему действительно хотелось. Чтобы однажды он смог проснуться и понять, что больше не боится.       А большие свершения всегда начинаются с маленьких побед. Так говорил ему отец, разве нет?..       За этими мыслями Канда не заметил, как они доехали до театра. Кое-как протиснувшись на свободное место на парковке, они вышли из машины, и Канда невольно втянул носом воздух. Жара уже спала, сменившись ночной прохладой, но сладковатый запах цветов от клумб вокруг приятно окутывал, помогая чуть-чуть расслабиться.       Театр располагался во внушительном здании, построенном почти полтора века назад. Было в нём ещё то империалистическое, которое напоминало о прошлом Софии, как колониальной страны. Высокие колоны поддерживали карниз с какой-то невероятно знаковой скульптурной композицией, которую реставрировали несколько раз, а во время войны так и вовсе сняли, чтобы редкий предмет искусства не пострадал. Само здание стояло на небольшом возвышении, к застеклённым дверям вела широкая гранитная лестница, по обе стороны от которой стояли фонари причудливой формы. От площади и дороги театр закрывали высокие кипарисы, в жаркие дни бросающие густую тень на небольшой зелёной участок вокруг театра.       Невольно Канда поймал себя на том, что место действительно кажется ему… особенным. В этой части страны ещё оставались вот такие сооружения, пока столицы и промышленные города выращивали всё больше ультрасовременных зданий из стекла и металла. Наверное, ещё и поэтому это место обладало каким-то своим шармом вместе с причудливыми фонарями, тихим журчанием воды в фонтане у входа в театр. Канда даже не сразу осознал, что мимо них проходят и проходят люди, исчезая в высоких застеклённых дверях здания. Сквозь большие окна, больше похожие на витражи, было заметно, что внутри их ещё больше. Застыв на месте, он наблюдал, как они разговаривали друг с другом, скромно улыбались и наверняка говорили о всяких вежливых глупостях, в которых он никогда не видел смысла. Понимая, что ему тоже нужно идти туда, тоже с кем-то беседовать и вообще вести себя как нормальный человек, Канда внутренне цепенел. Ему казалось, даже фигурки ангелов на карнизе смотрели на него снисходительно и насмешливо.       Словно говорили — ты здесь чужой.        — Всё в порядке.       Эрин возникла перед ним внезапно: Канда успел забыть о том, что она стояла рядом. Он смотрел в её светлые глаза и очень хотел сказать, что не может туда пойти, но даже не находил слов. А Эрин, кажется, и без этого всё понимала. Потянувшись, она обхватила его ладонь рукой и крепко сжала, явно не собираясь отпускать.        — Я рядом, — повторила она и мягко потянула за собой. — Пойдём.       Ещё секунда — и Канда сдался. Глубоко вдохнув, он двинулся следом за ней, ощущая себя крайне странно. Он никогда в жизни не позволял себе быть ведомым, сам выбирал, куда идти и что делать. А сейчас всё выходило с точностью до наоборот, и Канда не находил в себе сил сопротивляться, хоть внутри и вспыхивал обжигающими искрами протест. Но яснее всего была только одна вещь… точнее, две.       Канда понимал, что запутался. А ещё — что не хочет отпускать её руку. Поэтому шёл за Эрин, мысленно повторяя себе, что всё хорошо. Всё хорошо. Никто не умрёт.       Она обещала.       В фойе здания людей и впрямь было много. Канда ожидал, что там будут только кровные кхалаиты и готовился к тому, что действительно будет выглядеть лишним на их фоне, но, оглянувшись, понял, что понятия не имеет, как в такой толпе отличить истинных последователей. Их окружали люди в самых разных одеждах и с разным цветом кожи. Иногда мимо проскальзывали служители в длинных чёрно-белых одеяниях с широкими рукавами. Канда проследил взглядом за одним из них и понял, что он двигается точно так же, как Эрин: мягко, как тень. Их этому с детства учат, что ли?..       Эрин, наверное, ощущала его напряжение, поэтому сжала его ладонь чуть сильнее, привлекая внимание. Канда порывисто обернулся, чувствуя, как от ровного гула голосов вокруг начинает ломить виски. Слишком быстро.        — Скоро начнётся служба, — проговорила она. — Пойдём внутрь.       Он кивнул, соглашаясь. Оставаться практически у входа было бессмысленно. Канда осторожно пробирался следом за Эрин, не сводя с неё взгляда. Она, в отличие от него, выглядела спокойной и уверенно вела его, только время от времени оглядывалась, будто кого-то выискивая. Он хотел спросить, кого она пытается высмотреть, но не стал. В конце концов, она может искать знакомых или даже родственников — это нормально. Если они кого-то встретят, ему, наверное, нужно будет уйти. Вряд ли его присутствию будут рады.       Наконец, пройдя через довольно плотную толпу, они оказались в концертном зале. До этого Канда был здесь всего пару раз и плохо запомнил убранство, но сейчас поражённо замер, оглядываясь. Пространство вокруг поражало простором: вместо рядов кресел на чистом полу были разложены ковры и мягкие подушки; стены задрапированы белыми тканями и цветами; и даже люстры под высоким потолком были увиты гирляндами и венками из цветов магнолии и маков. По периметру зала были выставлены небольшие алтари, а от запаха свечей и благовоний слегка закружилась голова. Канда невольно сделал несколько глубоких вдохов, с удивлением понимая, что ему не душно, как бывало раньше в церквях. Не было ни дикого раздражения от показной вычурности, ни желания сжечь к чертям это место вместе с их богом.       Во всём, что окружало его сейчас, ощущалась спокойная сдержанность, и от этого чувства на душе становилось немного легче. Может, это было глупо, но на секунду Канда подумал, что так ощущал себя, когда возвращался домой. Здесь его, конечно, не ждали, но и чужим он не был.       Просто пришёл в место, где рады всем. Даже таким поломанным и одиноким, как он.       Эрин не мешала ему разглядывать окружение, но спустя пять минут аккуратно потянула к одному из алтарей. Канда непонимающе выгнул бровь.        — Зачем ты меня туда ведёшь? — спросил он, едва не задев проходившего мимо служителя. Канда хотел обернуться и извиниться, но мужчина уже скрылся за спинами стоявших рядом.        — Видишь это? — Эрин показала ему небольшие металлические чаши, стоявшие в окружении свечей и цветов. — Туда можно опустить записки с именами умерших родственников и близких людей. Во время службы хор их прочтёт. Так у нас отдают дань памяти тем, кого больше нет.       Канда, выслушав Эрин, практически сразу захотел отойти как можно дальше. Одно дело — просто прийти на службу и тихонечко постоять в сторонке, а совсем другое принимать в ней чуть ли не непосредственное участие. Канда сжал пальцы Эрин, намереваясь остановить её и сказать, что делать этого не будет, но не успел. Они уже подошли к алтарю, рядом с которым стоял высокий худощавый мужчина в дорогом чёрном костюме. Канда мимоходом подумал, что это, быть может, один из кхалаитов — длинные седые волосы мужчины были заплетены в косу, как он видел у некоторых служителей. Неловко помявшись, Канда попытался освободить ладонь, чтобы отойти и не мешать, и снова его опередили. Эрин подалась вперёд, коснувшись плеча мужчины.       А когда тот обернулся, Канда вдруг осознал, что судьба бывает чертовски иронична. И он совсем не ожидал встретить здесь того, кто однажды практически спас ему жизнь.        — Дед, ты всё-таки приехал, — отпустив Канду, Эрин приблизилась к мужчине и с тёплой улыбкой обняла его. — Я рада тебя видеть.        — Я тоже, лапка, — он обнял её в ответ, и Канда заметил, как гибко и плавно тот двигается, несмотря на возраст.       Он поджал губы, понимая, что вот сейчас ему стоило бы исчезнуть. Искра непонятной злости вспыхнула и почти тут же погасла: Эрин ведь могла бы и предупредить! Но Канда видел, что она и сама не надеялась на встречу, потому сейчас была так искренне рада. Она имела право на такие эмоции. Кто он, чтобы её в чём-то упрекать?       Знакомый тяжёлый взгляд серых глаз отвлёк Канду от мыслей и оставил на месте. Глубоко вдохнув, он заставил себя посмотреть в лицо Дилона Сартеса. Он запомнил его таким: высокие узкие скулы, острый подбородок и высокий лоб, черты, сохранившие изящную хищность и врезавшиеся в память. Он выглядел молодо — на вид Сартесу было лет сорок, но Канда понимал, что он значительно старше. Самой Эрин было около тридцати, и Дилону она приходилась внучкой. Сколько же ему лет? Пожалуй, человека, обладающего такой внешностью и такой силой, невозможно забыть.       И, похоже, военный прокурор тоже его помнил.        — Юу Канда, — Дилон не улыбался, и на секунду Канда захотел исчезнуть, таким пронизывающим был взгляд. — Вот уж не ожидал.       Он первым протянул руку, и Канда не посмел проигнорировать это. Рукопожатие было сильным и крепким — Дилон Сартес, наводивший ужас на всех дезертиров и предателей, казалось, ничуть не постарел за эти годы.        — Я тоже рад вас видеть, — произнёс Канда. — У вас всё хорошо?       Прошло несколько долгих секунд, и Дилон, до сих пор обнимавший Эрин за плечи, неожиданно улыбнулся, развеяв напряжение между ними.        — У меня всё прекрасно. Приехал навестить внучку. А ты? Давно вернулся с фронта?       По взгляду Эрин Канда понял, что это просто вежливый формальный диалог: Дилон знает о нём гораздо больше, чем хочет показать. Наверное, Эрин обсуждала с ним проблемных подопечных, а больше всех неприятностей приносил ей именно он. Он нахмурился, раздумывая, стоило ли отвечать и поддерживать дальше этот разговор, но Эрин вмешалась раньше.        — Дед, служба вот-вот начнётся. Давай мы поговорим обо всём потом, ладно? И о той проблеме тоже.       Дилон, казалось, хотел возразить, но в последнее мгновение передумал. Ещё раз крепко обняв внучку, он поцеловал её в висок и, что-то тихо сказав на ухо, исчез в толпе. Канда проводил его взглядом и выдохнул. Они ведь давно уже не на фронте, и трибунал давно остался в прошлом. Но ощущение властной силы от прокурора так никуда и не делось. И, если честно, он предпочёл бы с ним больше никогда не встречаться.       Эрин вернула его в реальность, требовательно дёрнув за рукав.        — Вот, держи, — она вложила ему в руку листок бумаги и ручку. — Напиши имена тех, кому хочешь отдать дань памяти. Только быстрее, они сейчас начнут.       И в самом деле, неторопливой размеренности вокруг почти не осталось. Многие уже заняли места на подушках, а опоздавшие, как они с Эрин, дописывали имена и присоединялись к остальным. Понимая, что у него просто нет иного выхода, Канда приблизился к алтарю и быстро написал на листе несколько имён. Таких важных, и таких родных. Он бы отдал всё, чтобы снова позвать тех, кто их носил.       Исэй. Юун. Алма. Аллен. Тики. Айша. Фрой.       Бросив листок в чашу, он следом за Эрин занял свободные места почти рядом со сценой. Если бы Канда сам выбирал, где сидеть, он бы ушёл в самый дальний угол. Так гораздо спокойнее. Но Эрин снова держала его ладонь, делясь теплом, терять которое не хотелось. Поэтому он молча уселся на подушке рядом, стараясь устроиться как можно удобнее. Неловкость снова кусала то за неестественно выпрямленную спину, то за свободную руку, которую он не знал, куда деть. Канде снова казалось, что и сидевшие позади люди, и хор, замерший перед ними на сцене в молчаливой торжественности, смотрят на него с осуждением.       «Ты — не чужой».       Наверное, Канде это послышалось. Мягкий голос, прозвучавший в его голове, не мог принадлежать никому из окружавших его людей. Канда оглянулся, пытаясь понять, что это было, но в этот самый миг Эрин сжала его руку и кивнула на сцену. Он повернул голову, понимая, что практически только что поймал очередную галлюцинацию. Стоило бы выйти — панической атаки посреди службы он бы не пережил, но и подняться сил вдруг не нашлось.       Словно кто-то или что-то шепнуло ему: оставайся. Смотри. Тебе это нужно.       Смотреть на два ряда исполнителей снизу вверх казалось немного странным, но ровно до того момента, пока не появился ведущий. Присмотревшись, Канда узнал того самого промоутера, что раздавал листовки, и не смог скрыть удивления. Молодой парень, в церемониальных одеждах выглядевший немного старше, остановился всего в нескольких шагах от них. На миг Канде показалось, что он посмотрел прямо на него, и бледная улыбка скользнула по тонким губам. Он вряд ли помнил его, но было похоже, что ведущий искренне рад.       Его принимали, как родного.       Ведущему даже не пришлось ничего говорить: с его появлением в зале наступила полная тишина. Он отступил назад, ближе к хору, и Канда с сожалением понял, что перестал видеть его лицо. Это почему-то казалось важным — зрительный контакт с кем-то, кто не знал его, но видел простого человека, а не чудовище. Но сожаление было недолгим. Ведущий поднял руки, глядя куда-то вверх, и произнёс короткую приветственную фразу. Канда не заметил в его руках микрофона, но голос звучал уверенно и был прекрасно слышен. Последняя фраза, которую он произнёс, звучала непонятно и явно была сказана на языке кхалаитов, но Эрин тихо перевела ему, наклонив голову.       Да будет к вам справедлива Мать и милосерден Отец.       Канда плохо знал, какие боги у кхалаитов, и хотел тихонько спросить у Эрин, кто такие Мать и Отец, но не успел. Ведущий выпрямился и развёл в стороны руки, словно в приветственном объятии. Канда не успел заметить ни единого знака, и несколько секунд тишины показались ему странными, а потом они внезапно закончились — хор начал петь. Сначала негромко: чистый девичий голос выводил сольную партию на незнакомом Канде языке, звеня хрустальным колокольчиком, а после к нему присоединились другие — более низкие проникновенные голоса. Они наполняли песню живым звучанием, делали её объёмной и ощутимой, вливались в неё, как вливаются ручьи в набирающую силы бурную реку. Канда, не отрываясь, смотрел на жрецов, ощущая их песню самой кожей, вслушиваясь всё пристальнее в молитву или благословение… так ли важно, чем это было? Главное, что их голоса, казалось, были всюду, они касались ласково, что-то нашёптывали и проникали в самое сердце, согревая. Хор хотелось слушать бесконечно. Сначала размеренная песня, сплетённая из множества голосов, всё больше набирала мощь.       А потом в их пение вплелась музыка.       Канда замер, чувствуя, как по коже пробегают мурашки. Странное чувство восторга и какой-то неправильной радости наполняло его изнутри. Он глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. Это ведь поминальная служба! Но почему ему так легко? Он осторожно покосился на Эрин. Говорить вслух сейчас казалось кощунством, и он просто украдкой смотрел на то, как разгладилось её лицо, смягчив черты, и каким спокойным стал взгляд. Словно она впервые за долгое время наконец-то попала домой.       Канда не знал, сколько длилась первая песня-молитва. Голоса хора то взлетали в самую высь, терялись где-то в тенях, то опадали тёплым покрывалом, касаясь каждого, кто пришёл к ним в этот вечер. Он закрыл глаза, вслушиваясь в каждый звук и стараясь запомнить. Такое в его жизни вряд ли повторится, и Канда хотел унести частичку светлых эмоций с собой.       Их у него было слишком мало.       Наступила тишина, и Канда, разом напрягшись, открыл глаза, но почти тут же расслабился. К ведущему присоединился ещё один служитель, правда, разглядеть его лица не получалось. Они перехватили угасающий мотив и запели сами. Раньше Канда едва ли слышал голоса столь же сильные и чистые, как у них. Вдвоём они вывели хор в новую песнь, заставляя присутствующих затаить дыхание и не сводить с них взгляд. Канда тоже не находил в себе сил отвернуться и всё думал о том, как может быть в голосах столько властной мягкой силы. Казалось, прикажи они сейчас встать и ринуться в самую гущу боя — он без раздумья бы сделал это. Словно загипнотизированный и свято уверенный, что с ним Боги.       А значит, он останется жить.       Невольно Канда сжал руку Эрин. Он не думал, что служение богу, каким бы он ни был, может быть… таким. Без принуждения, без ненужной мишуры, но с мягким очарованием и силой, которой хотелось покоряться. Наверное, не зря кхалаитов звали фанатиками. Теперь Канда понимал, почему в битве они поднимались первыми и шли вперёд даже там, где прочие отступали. Они и впрямь были не одни.       Мысли его текли неспешно и спокойно, как не было уже давно, и потому Канда не сразу заметил, как сменилась молитва, а второй ведущий тихой тенью скользил вдоль стен, останавливаясь у алтарей. Не решаясь спросить у Эрин, что происходит, он молча наблюдал за ним… ней. Ещё когда они пели сольную партию, он заметил, что второй голос — женский, сильный и пронзительный. На долю секунды она повернулась к нему, и Канда успел заметить, как сверкнули живым золотом глаза и скользнула по губам мягкая улыбка. После она снова отвернулась, и, собрав все записки, вернулась к хору.       Пение замолкло, и первый ведущий нараспев читал не то молитву, не то благословление, но Канда его не слушал. Он наблюдал, как разбирают хористы тонкие листы, принесённые от алтарей. Их оказалось не так много, как он ожидал, и второй ряд служителей, стоявший чуть выше, остался с пустыми руками. Это было немного странно, но Канда не успел придать этому значения, потому что ведущий движением руки попросил полной тишины. Юу не совсем понял, что это означало, но решил не спорить, и украдкой осмотрелся, взглядом наткнушись на ещё нескольких людей, в которых признал кровных кхалаитов. Их выдавало выражение лица – спокойное, расслабленное, с взглядом, устремлённым вверх и вдаль. Так сейчас смотрела Эрин, и в её глазах Канда видел блеск, столь несвойственный всем, кого он хоть когда-то встречал.       Жрец тем временем спокойно улыбнулся, вновь обернулся к хору, и по залу разлилась тихая мелодия. Она нарастала, ширилась, заполняла каждый тёмный уголок и заставляла трепетать огоньки сотен свечей — а хор молчал. Канда ощутил, как от этого молчания по позвоночнику пополз холод: словно где-то рядом и правда открылись врата в другой мир, чтобы обращение служителей Бездны оказалось услышанным.       Вступление хора оказалось внезапным. Канда вздрогнул, когда верхний ряд хористов начал петь без переходов и исполнений соло. Единым порывом, сотрясая стены старого театра мощной музыкой и сильным желанием проникнуть туда, куда нет хода живым. Они пели, а Канда смотрел на них, сжимая ладонь Эрин и чувствуя, как боится даже пошевелиться. Словно не хотел пропустить что-то важное.       Что-то, что заставило его буквально оцепенеть.       Он думал, что эти записки с именами — дань какой-то традиции. Простая формальность, не более того. Но когда служители начали громким шёпотом читать имена, вплетаясь в гром голосов шелестом ледяного ветра, Канда понял — здесь ничего не случается просто так. И если они говорят, что хотят быть услышанными, лучше дать им эту возможность. Глядя на них, Канда до больно сжавшегося сердца верил: они и правда могут достучаться до умерших. До его родных людей, по которым он так дико тосковал.       Канда искренне и отчаянно надеялся, что они и правда услышат… и смогут спать спокойно.       Чтение имён понемногу сошло на нет, и в пение вновь вплелись молодые сильные голоса, и песня из скорбной становилась спокойно-торжественной. Служба продолжалась, но Канда словно бы на несколько минут застрял в прошлом, не сразу придя в себя. Поминальный ритуал отпечатался в сознании и в памяти, и только мягкое пожатие Эрин вернуло его в реальность. Он повернул голову, встретившись с ней взглядом, и замер, когда она неожиданно наклонилась к нему и горячо шепнула:        — Если хочешь, можешь подпевать. Даже не зная слов. Шел это нравится.       Канда несколько секунд смотрел на неё удивлённо, не зная, как реагировать. Эрин была близко, и он зацепился за это, ощущая аромат её духов. Но длилось это мгновение, увы, недолго, и ему пришлось кивнуть, чтобы не заставлять её ждать. Он снова перевёл взгляд на хор, думая о том, что в обычных церквях на поминальных службах не поют. Но в обычных церквях не дают почувствовать, что ты действительно нужен и важен.       Канда пытался подпевать вместе со всеми, когда поначалу нестройный хор голосов слышался со всех сторон. Спелись, хоть Канда и бросил это дело, чувствуя себя неловко. Каким-то невероятным образом хор выровнялся, и множество голосов сплелись в один. Канда всё это время только наблюдал за Эрин. Она, не выпуская его руки, чуть раскачивалась из стороны в сторону в такт и тихо подпевала. Канда был рад, что слышал её голос, и подумал, что после надо будет попросить её спеть ещё — у неё это получалось чарующе и мягко. Да и сама Эрин казалась удивительно юной и лёгкой. Словно не было всего, что пришлось пережить, не было войны и боли потерь.       Будто всё, что с ними случилось — только призрачный зыбкий кошмар. И он закончился, оставшись в прошлом. А впереди только свет, радость и тёплые улыбки Матери и Отца.       Когда служба подошла к концу, Канда не сразу нашёл в себе силы встать. Пару минут оставался на месте, с неохотой осознавая, что нужно вернуться в реальность. В холодные серые стены квартиры, в жизнь, в которой нет ни надежды, ни тепла. Что-то внутри отчаянно этому противилось и просило остаться здесь навсегда. Канда задавил это желание и вышел вслед за Эрин, стараясь не смотреть по сторонам. После службы давящее ощущение толпы почему-то навалилось с двойной силой.       Лишь оказавшись возле машины, он смог немного перевести дух. Эрин выглядела усталой, но почти счастливой. Он засмотрелся на неё и вздрогнул, когда она его позвала.        — Поехали домой? — она смотрела на него мягко, и ему казалось, что в глубине её глаз горит затаённый свет.       Он кивнул и торопливо предложил:        — Хочешь, я поведу? Ты немного отдохнёшь.       Эрин подбросила на ладони ключи, раздумывая, но спустя секунду сжала их в кулаке.        — Извини, но нет. У тебя нет прав, а нам лишние проблемы с законом ни к чему. Поехали.       От одной только фразы волшебство вечера пошло трещинами и Канда, выдохнув, подчинился. Он понимал, что она права: он и так успел нажить немало неприятностей и в центре, и с законом. Наверняка те ублюдки обратились в полицию, и скоро его найдут. Поэтому он признал правоту Эрин и до самого дома больше ничего не говорил.       Эрин тоже не торопилась разрушать тишину и, казалось, размышляла о чём-то важном. Канда заметил складку между её бровей и покачал головой. Наверное, не стоило ему влезать. Неосторожным предложением он вернул их обоих к непростой реальности, хотя она могла подождать и до утра. Чувствуя себя идиотом, Канда сжал ладонь и медленно распрямил.       Вот и что он должен сказать?       Они молчали до самых дверей квартир. Эрин, мимолётно улыбнувшись ему и пожелав спокойной ночи, повернулась к своей, собираясь исчезнуть, и Канда решил — сейчас. Шагнув к ней, он осторожно тронул её за плечо, заставив обернуться.        — Я… — он встретился с её удивлённым взглядом и замер, но быстро справился с собой. — Спасибо, Эрин.        — За что? — она сильнее сжала ключи в руке и выпрямилась, будто пытаясь скрыть какие-то эмоции. Лицо её было спокойно, только приподнялась вверх чёрная острая бровь.       Канда помедлил, а потом негромко произнёс:        — За сегодня. Мне правда было это нужно.       Эрин несколько секунд молча смотрела в его глаза, и Канда снова видел в светлой глубине яркие искры. Они завораживали его, и он признавался — ему хотелось смотреть на них минуту, и час, и день.        — Я рада, что тебе стало немного легче, — она подняла руку, и Канда, ждавший, что она коснётся его лица, сдержал разочарованный выдох, когда она пожала его плечо. — Я обещала, что всё будет хорошо. Я своё слово сдержу. Просто верь мне, Канда. И иди домой. Спокойной ночи.       Он верил ей. Верил. И так по-глупому, отчаянно не хотел, чтобы эта ночь кончалась.        — Спокойной ночи, — он кивнул ей и отступил. — Береги себя.       Канда знал: когда наступит завтра, всё будет по-другому. Всё вернётся на круги своя, и он снова останется один.       Ведь у всего хорошего всегда рано или поздно наступает конец.              

***

             Принося Комуи утренний кофе, Линали неизменно улыбалась и говорила, что это утро непременно должно быть добрым. Комуи, вчитываясь в очередной отчёт, рассеянно кивал и улыбался, но не отвечал. Он считал, что при их работе утро добрым быть не может по определению.       Но сегодня в это очень хотелось верить.       Несмотря на нервное ожидание приезда Рувелье и его звонок, он не явился в центр ни на следующий день, ни через день. Комуи откровенно радовался подобной передышке и старался использовать её с умом. Однако из всего списка получить удалось пока только отчёт специалиста комиссии. Исайя дал исчерпывающую информацию и хорошую характеристику Канды, но в графе дополнительных рекомендаций настоятельно советовал добавить к обычной терапии курс лекарств. Все остальные документы задерживались, и это начинало тревожить Комуи.       Впрочем, как и отсутствие Рувелье. Словно затишье перед бурей.       Комуи выдохнул и сделал большой глоток ещё обжигающего кофе. До назначенного рассмотрения оставалось четыре дня, и он надеялся, что сегодня придут обещанные медицинские выписки. Если задержат ещё и их — придётся принимать экстренные меры. Одним заключением психотерапевта комиссию вряд ли можно будет убедить.       Отставив кружку, Комуи крутанулся в кресле, собираясь вернуться к отчётам психологов за последнюю неделю, но сделать этого ему не дали. Дверь резко распахнулась, и в кабинет стремительно вошёл Рувелье, не обращая никакого внимания на Мэри, которая безуспешно пыталась его остановить. Заметив, что Комуи на них смотрит, она бросила на него отчаянный взгляд:        — Господин Комуи, я…        — Всё в порядке, Мэри, можешь идти, — кивнул ей Комуи и, когда дверь за девушкой закрылась, перевёл взгляд на Рувелье. — Какой неожиданный визит, господин инспектор.       Комуи прекрасно знал, сколь издевательски прозвучала эта фраза, но даже бровью не повёл, оставаясь совершенно спокойным. Инспектора, это, видимо, задело ещё сильнее. Его взгляд, и без того тяжёлый, стал невыносимо злобным, и Рувелье даже не постарался скрыть это за улыбкой. Одёрнув идеально сидящий коричневый пиджак, он приблизился к столу Комуи и остановился, возвышаясь над ним высокой грозной тенью.        — Неужели? — протянул он, прищурившись. — Хотите сказать, вы этого не ожидали?        — Почему же? — Комуи пожал плечами. — Ожидал. Но не думал, что вы будете так спешить.       Лицо Рувелье перекосилось, и Комуи решил, что на сегодня с опасными фразами довольно. Всегда подчёркнуто спокойный и аккуратный инспектор сейчас был явно не в себе: из идеально зачёсанных коротких каштановых волос выбивалось несколько прядей, галстук отсутствовал, а рубашка — невероятно! — была расстёгнута на одну пуговицу. Комуи предполагал, что у инспектора тоже не всё так гладко, как хотелось бы. По его рваным движениям, угрюмому взгляду и голосу, наполненному ядом, хорошо читалось: Рувелье на грани если не бешенства, то какой-нибудь злобной выходки точно.       Комуи мысленно осадил себя. Радоваться чужому горю ведь нехорошо?       Он поднялся и вежливым жестом указал инспектору на свободный от бумаг диван напротив.        — Прошу вас, инспектор. Располагайтесь. Чай, кофе? Может, что-то покрепче?       Подчёркнутая дружелюбность Комуи возымела явно не тот эффект, что должна была. Рувелье дёрнул плечом и неприятно улыбнулся. И эту улыбку очень портила щёточка жёстких усов под носом. Мода на такое давным-давно прошла, что делало в целом симпатичного и ещё не старого мужчину с хищными чертами лица и идеальной осанкой похожим на героя карикатур.        — Я приехал к вам не любезничать, Комуи, — резко произнёс Рувелье. — Меня вызывали с отчётом о вашей работе в управление. И там крайне недовольны вашими результатами.       Комуи воспринял эту новость спокойно, потому что знал: инспектор лжёт. Если бы в управлении действительно были недовольны, они связались бы с ним напрямую и вызвали в столицу. Но отчитывали там вовсе не его, а самого инспектора. Служба безопасности оказалась гораздо внимательнее, чем тот хотел думать. Комуи покачал головой.        — И какое решение они вынесли?       Рувелье улыбнулся ещё неприятнее и наклонился вперёд.        — Они приказали мне забрать вашего подопечного. Юу Канда представляет угрозу для сотрудников центра, а ваше бездействие увеличивает эту угрозу. Я имею право забрать его в стационар и поменять лечение на более радикальное и подходящее буйным пациентам, — он сделал намеренную паузу и произнёс, не скрывая того, что буквально упивается властью: — Выдайте мне его, Комуи. Немедленно.       Комуи стоило больших трудов подавить усмешку. Ну конечно. Рувелье явно рассчитывал на то, что решение управления, якобы вынесенное на закрытом совещании, будет достаточно веской причиной. Но Комуи работал в центре не первый день, и он от и до знал все механизмы получения разрешений на те или иные действия.        — Сожалею, инспектор, — Комуи неторопливо опустился обратно в кресло и поправил чуть сползшие очки. — Но выдать вам моего, — он подчеркнул это слово, — подопечного я не могу.       За это время Рувелье успел взять себя в руки, но Комуи по глазам видел, как сильно ему не понравился ответ. Инспектор понимал, что проиграл во времени, проиграл значительно, и теперь пытался ложью и силой своей власти надавить на него. Только вот Комуи прекрасно знал, что пока перевес на его стороне. По крайней мере, до двенадцатого числа, когда будет решаться дальнейшая судьба Канды.        — Во-первых, его сейчас нет в центре, — Комуи сплёл пальцы в замок и спокойно посмотрел на Рувелье снизу вверх. — Его тьютор поменяла его расписание и сейчас работает с ним вне стен центра.        — На каком осно… — начал было Рувелье, но Комуи прервал его.        — На том, что она всё ещё тьютор, который отвечает за безопасность и лечение подопечного, — он откинулся в кресле. — Во-вторых, до рассмотрения дела комиссией вы не имеете права забирать подопечных нашего центра. До вынесения решения они находятся под нашей защитой.       Он видел, как стремительно бледнеет инспектор и как сильно сжаты в кулаки его ладони. Можно было сказать, Комуи тихо торжествовал: столько раз Рувелье в этом самом кабинете вёл себя как хозяин положения. А теперь был вынужден ощутить, каково это — чувствовать бессилие.       Комуи знал, что это ненадолго. Рувелье будет следить буквально за каждым его шагом, и при малейшей ошибке нанесёт удар. Но сейчас, пусть ненадолго, восстанавливалась справедливость.        — Ну и в-третьих… — проговорил он задумчиво, словно решая, добить инспектора тем, насколько откровенным было его враньё. Конечно, это было опасно, но почему бы и нет? В следующий раз будет осторожнее со словами. — В-третьих, вы…       Договорить он не успел — дверь распахнулась без предупреждения второй раз за пятнадцать минут. Правда, на сей раз посетитель был куда более приятным. Махнув рукой маячившей у входа скорбной тенью Мэри, он поднялся и вышел из-за стола навстречу новому гостю.        — Полковник! Какая неожиданная встреча!       Мужчина, названный полковником, размашисто приблизился и крепко пожал протянутую Комуи ладонь. Серо-зелёная военная форма сидела на высокой жилистой фигуре как влитая, на загорелой коже лица ярко выделялись полосы старых шрамов. Не обращая никакого внимания на застывшего чуть поодаль инспектора, полковник обратил свой взор на Комуи.        — Я тоже рад, Комуи. Хотя, знаешь, лучше бы я с тобой никогда не встречался. Мои ребята у тебя тут только наживают новых проблем.       Комуи покачал головой. Он действительно несколько раз встречался с полковником Роем Альтином, когда у подопечных центра возникали неприятности. И при каждой встрече этот крепкий, но уже полностью седой мужчина прямо говорил о том, что центр плохо справляется со своей работой. Комуи знал, что Альтин по-отечески любил каждого из своих солдат и даже после того, как они переставали нести службу, переживал за них.       И в этот раз, похоже, он приехал по этой же причине.        — Мы стараемся сделать их жизнь лучше, — постарался заверить он полковника. — Могу я узнать, что привело вас ко мне?       Рой, державший в руке чёрную папку, протянул её Комуи.        — Вот. Я был неподалёку со своей частью, мы проводим учения. Когда передали, что от вас пришёл запрос на Канду, решил сам завести документы и заодно повидать парня. Где он?        — К сожалению, не в изоляторе. А должен быть там.       Рувелье, всё это время молчавший, решил, очевидно, что разговор касается и его. Комуи обернулся, собираясь вмешаться, но инспектор уже оказался рядом с ним и теперь смотрел на Альтина так, словно это он был виновен во всём, что происходило сейчас.        — Ваш солдат, будучи пациентом центра, нанёс тяжкие телесные повреждения сотруднику. До убийства не дошло только чудом. Видимо, ваш штабной психолог ошибся, назначив дальнейшее лечение Канды здесь. Его место в стационаре.       Комуи подался вперёд, понимая, что ещё немного — и будет драка. Разнимать их у него не было никакого желания, и он хотел как можно быстрее решить дело миром. Однако Альтин, похоже, был совершенно другого мнения. Заметив движение Комуи, он поднял руку, останавливая его, и повернулся к инспектору.        — Уж простите, но я понятия не имею, кто вы такой, — спокойно, но веско произнёс он, глядя Рувелье прямо в глаза. Комуи, наблюдавший за ними, на секунду решил, что тот даже стал будто бы ниже ростом. — А его, — Альтин показал на Комуи, — я знаю прекрасно. Этот человек не раз вытаскивал моих парней из крутых передряг, а дважды и вовсе из петли, и возвращал к нормальной жизни без войны. Так что можете засунуть своё мнение себе в задницу.        — Ваши парни должны воевать! — процедил Рувелье, снова обретая власть над своими эмоциями и выпрямляясь. — Ллары уничтожены, но это не значит, что нет других опасностей! А здесь им внушают, что нужно забыть войну! Забыть все навыки, которые помогают защищать эту страну! Кто будет воевать за Федерацию, когда на нас снова нападут? Вы? Или он?       Рувелье ткнул пальцем в Комуи, и тот поморщился. Вот и первый ответ от инспектора: все прекрасно знали, что Ли по состоянию здоровья не мог отправиться на фронт. И Рувелье не был бы собой, не упомяни он об этом именно сейчас.        — Я буду воевать, — в лице Альтина не дрогнул ни один мускул. — И те, кто остался сейчас в армии, тоже будут воевать, если придётся. А вот те парни, которых я отправил на гражданку, уже не будут. Они заслужили спокойную жизнь. И не вам решать, какой она будет.       Решив, что разговор на этом закончен, Альтин повернулся к Комуи.        — В папке все медицинские выписки и моя личная характеристика на Канду. Я пробуду здесь с частью ещё шесть дней. Если потребуется, можешь вызвать меня. Я лично вдолблю каждому, что Канда не убийца и не псих.       Круто развернувшись, Альтин вышел, оставив после колкую напряжённую тишину. Комуи не решался перевести дух и осторожно покосился на Рувелье. Тот ни от кого никогда не терпел подобного обращения, но для Альтина он был никем, и тот вести себя мог, как хотел. И, похоже, эта короткая перепалка окончательно вывела его из равновесия.        — Двенадцатого я буду здесь, — бросил он Комуи и ожёг его злым взглядом. — И сделаю всё возможное, чтобы ваш драгоценный пациент оказался в изоляторе. Таким психам, как он, среди нормальных людей нет места.       Ответить Комуи не успел — Рувелье вышел, напоследок хлопнув дверью. Тяжело выдохнув, Ли вернулся в кресло и осел в него, чувствуя себя опустошённым. Бросив папку на стол, он откинулся на спинку и некоторое время сидел неподвижно с закрытыми глазами. Каждый разговор с Рувелье стоил ему выдержки, но сейчас из Комуи будто разом выпили все силы. Он снял очки и потёр переносицу, хмурясь.       Из этой маленькой схватки ему удалось выйти победителем. Но это совсем не радовало: Комуи понимал, что за четыре дня у Рувелье будет масса времени, чтобы найти даже самые мелкие грешки Канды. Сейчас всё это имело значение, а умение инспектора из незначительной мелочи раздувать настоящий пожар делало его ещё более неприятным и пугающим.       Комуи посидел в кресле ещё несколько минут, а потом решительно выпрямился и взялся за папку с документами. Стоило просмотреть всё как можно внимательнее, и при встрече поблагодарить Альтина за характеристику — сам Комуи об этом не подумал.       Но это ведь война. А на войне все средства хороши.