«Cross My Heart and Hope to Spy»/«Вопреки своему сердцу надеюсь шпионить.»

      — Просто будь собой, — сказала мама, как будто это было легко. Но это не так. Никогда. Особенно когда тебе пятнадцать и ты не знаешь, на каком языке будешь говорить за обедом, или какое имя тебе придется использовать в следующий раз, когда ты будешь делать «проект» за дополнительную плату. Не тогда, когда твое прозвище Хамелеон.       Не тогда, когда ты ходишь в школу для шпионов.       Конечно, если Вы читаете это, у вас, вероятно, есть, по крайней мере, допуск четвертого уровня и вы знаете все об Академии Галлахера для исключительных молодых женщин—что это на самом деле не школа-интернат для привилегированных девушек, и что, несмотря на наш великолепный особняк и ухоженные земли, мы не снобы. Мы шпионы. Но в тот январский день даже моя мать…даже моя директриса… казалось, забыла, что когда всю жизнь изучаешь четырнадцать разных языков и учишься полностью менять внешность, используя только кусачки для ногтей и крем для обуви, быть собой становится немного труднее—что мы, девочки Галлахер, гораздо лучше умеем быть кем-то другим.       (И у нас есть поддельные документы, чтобы доказать это.)       Мама обняла меня и прошептала: «Все будет хорошо, малышка», — ведя меня сквозь толпу покупателей, заполнивших торговый центр Пентагон-Сити. Камеры слежения следили за каждым нашим шагом, но мама все равно сказала: Это протокол. Это нормально.» Но с тех пор, как мне исполнилось четыре года и я нечаянно взломал код АНБ серии «Сапфир», который мой отец привез домой после миссии в Сингапуре, было совершенно очевидно, что термин «нормальный», вероятно, никогда не будет применяться ко мне.       В конце концов, нормальные девушки, вероятно, любят ходить в торговый центр с карманами, полными рождественских денег. Нормальных девушек не вызывают в Вашингтон в последний день зимних каникул.        И нормальным девушкам очень редко хочется задыхаться, когда их матери снимают с вешалки джинсы и говорят продавщице: «Простите, моя дочь хотела бы примерить их.»       Пока продавщица искала в моих глазах какую-нибудь скрытую зацепку, я чувствовала себя как угодно, только не нормальной. — А ты пробовала те, что из Милана? — спросила она. — Я слышала, что Европейский стиль очень лестен.» Рядом со мной мама теребила мягкую джинсовую ткань. — Да, у меня были такие же, но они испортились в химчистке.»       А потом продавщица указала на узкий коридор. На ее лице появилась легкая улыбка. — Полагаю, раздевалка номер семь свободна. Она пошла прочь, потом повернулась ко мне и прошептала:"Удачи!»       И я точно знала, что она мне понадобится.       Мы вместе прошли по узкому коридору, и как только оказались в гардеробной, мама закрыла дверь. Наши глаза встретились в зеркале, и она спросила:"Все хорошо?»       А потом я сделала то, в чем мы, девушки Галлахер, лучше всего разбираемся, —солгала. «Конечно.»       Мы прижали ладони к прохладному гладкому зеркалу и почувствовали, как стекло нагревается под нашей кожей.       — У тебя все получится, — сказала Мама, как будто быть самой собой было не так уж трудно и не так ужасно. Как будто я не провела всю свою жизнь, желая быть ею. А потом земля под нами задрожала.       Стены поднимались по мере того, как опускался пол. Яркий свет вспыхнул белым, обжигая глаза. У меня закружилась голова, и я потянулась к руке матери.       — Просто сканирование тела, — сказала она успокаивающе, и лифт продолжал спускаться все дальше и дальше под город. Волна горячего воздуха ударила мне в лицо, как самый большой в мире фен. — Детекторы биологической опасности, — объяснила мама, когда мы продолжили нашу плавную, но быструю поездку.       Время, казалось, остановилось, но я знала, что нужно считать секунды. Одна минута. Две минуты…       — Почти приехали, — сказала Мама. Мы спускались сквозь тонкий лазерный луч, который считывал наши изображения на сетчатке. Мгновение спустя вспыхнул яркий оранжевый свет, и я почувствовала, что лифт остановился. Двери открылись.       А потом у меня отвисла челюсть.       Пол пещеры был выложен плитками из черного гранита и белого мрамора, похожими на шахматную доску в натуральную величину. Из противоположных углов огромной комнаты вились две лестницы, спиралью поднимаясь на сорок футов на второй этаж, обрамляя гранитную стену с серебряной печатью ЦРУ и девизом, который я знаю наизусть.:       </i>И познаете истину, и истина освободит вас.</i>       Шагнув вперед, я увидела десятки лифтов, выстроившихся вдоль изогнутой стены позади нас. Надпись из нержавеющей стали над лифтом, из которого мы только что вышли, гласила: «Женская одежда, Молл». Справа были еще: «Мужской туалет», и «Станция метро «Росслин"".       На экране над лифтом высветились наши имена. РЭЙЧЕЛ МОРГАН, ДЕПАРТАМЕНТ ОПЕРАТИВНОГО РАЗВИТИЯ. Я взглянула на маму, когда экран изменился. КЭМЕРОН МОРГАН, ВРЕМЕННЫЙ ГОСТЬ.       Раздался громкий звон, и вскоре из лифта с табличкой «Исповедальня святого Себастьяна» вышел Дэвид Дункан, отдел по удалению идентификационных характеристик, и в этот момент я начала сходить с ума—но не в том смысле, что я нахожусь в сверхсекретном объекте, который в три раза безопаснее Белого дома. Нет, мое волнение было вызвано исключительно ощущением «это-самая-крутая-вещь-которая-когда-либо-случалась-со-мной», поэтому, несмотря на три с половиной года обучения, я временно забыла, зачем мы здесь.       — Пойдем, милая, — сказала Мама, беря меня за руку и таща через атриум*, где люди целеустремленно поднимались по винтовой лестнице. Они несли газеты и болтали за чашками кофе. Это было почти… нормально. Но потом мама подошла к охраннику, у которого не хватало половины носа и одного уха, и я подумала о том, что когда ты девушка Галлахер, нормальность — вещь абсолютно относительная.       — Добро пожаловать, дамы, — сказал охранник. — Положите ладони сюда. Он указал на гладкий прилавок перед собой, и как только мы коснулись поверхности, я почувствовал жар сканера, который запоминал мои отпечатки. Где-то ожил механический принтер, и охранник наклонился за двумя значками.       — Ну, Рэйчел Морган, — сказал он, глядя на мою мать так, словно она не стояла перед ним целую минуту, — с возвращением! А это, должно быть, маленькая… — мужчина прищурился, пытаясь прочесть значок в руке.       — Это моя дочь Камерон.       — Ну конечно! Она похожа на тебя. Что только доказывает, что какой бы ужасный инцидент с носом он ни испытал, он, несомненно, повлиял и на его глаза, потому что, хотя Рэйчел Морган часто описывали как красивую, меня обычно описывают как неприметную. — Наденьте это, юная леди, — сказал охранник, протягивая мне удостоверение. — И не потеряй его. Оно заряжено чипом слежения и полуторамиллиграммами С-4. Если вы попытаетесь сломать его или войти в несанкционированную зону, он взорвется. Он уставился на меня. «И тогда ты умрешь.»       Я с трудом сглотнула, затем внезапно поняла, почему в семье Морганов времени «возьми-свою-дочь-на-работу» никогда не было.       — Ладно, — пробормотала я, осторожно беря значок. Затем мужчина хлопнул ладонью по стойке, и — даже имея шпионскую подготовку — я подпрыгнула.       «Ха! Охранник издал резкий смешок и наклонился к моей матери. — Академия Галлахеров делает их более доверчивыми, чем в мое время, Рэйчел, — поддразнил он и подмигнул мне. — Шпионский юмор.»       Ну, лично мне его «юмор» не показался смешным, но мама улыбнулась и снова взяла меня за руку. — Давай, малышка, не отставай.»       Она повела меня по залитому солнцем коридору, из-за которого почти невозможно было поверить, что мы под землей. Яркий, прохладный свет падал на серые стены и напоминал мне о первом подуровне в школе… который напомнил мне о моих тайных операциях… который напомнил мне о экзамене…который напомнил мне о …       Джоше…       Мы миновали управление партизанской войны, но не замедлили шаг. Две женщины помахали моей матери, однако мы не остановились поболтать.       Мы шли все быстрее и быстрее, углубляясь в лабиринт тайн, пока коридор не разветвился, и мы могли идти либо налево, к отделу саботажа и, казалось бы, случайных взрывов, либо направо, к управлению оперативного развития и разведки. И несмотря на огнеупорные комбинезоны, обязательные за этим знаком, отмечающим коридор слева от меня, я бы предпочла пойти в том направлении. Или просто вернуться в торговый центр. Куда угодно, только не туда, куда, как я знала, мне надо идти.       Потому что даже если правда может освободить тебя, это не значит, что это не будет больно.       — Меня зовут Ками.       — Нет, какое твое полное имя? — спросил человек перед детектором лжи, как будто на мне не было вышеупомянутого (и возможно не взрывающегося) значка с именем.       Я подумала о мудрых словах матери и глубоко вздохнула.  — Камерон Энн Морган.       Комната вокруг меня была совершенно пуста, если не считать стола из нержавеющей стали, двух стульев и зеркала из одностороннего стекла. Вероятно, я была не первой девушкой Галлахеров, которая сидела в этой комнате—в конце концов, разбор полетов входит в пакет секретных операций. И все же я не могла не ерзать на жестком металлическом стуле—может быть, потому, что там было холодно, может быть, потому, что я нервничала, может быть, потому, что я переживала небольшой казус с нижним бельем. (Заметка для себя: разработать трусы для допроса.) Но деловитый мужчина в очках с проволочной оправой был слишком занят тем, что крутил ручки и стучал по клавишам, пытаясь понять, на что похожа правда, исходящая от меня, чтобы обращать внимание на мое беспокойство.       — В Академии Галлахера не учат процессу допросам, пока мы не станем старше, понимаете? — Я сказала, но мужчина только пробормотал: «Угу».       -А я всего лишь второкурсница, так что вам не стоит беспокоиться о том, что результаты окажутся странными. Я не застрахована от ваших допросов». Еще.       — Приятно слышать, — пробормотал он, не отрывая глаз от экрана.       — Я знаю, что это стандартный протокол, так что просто… спрашивайте.- Я что-то бормотала, но не могла остановиться. — Правда, — сказала я. — Все, что вам нужно знать, просто…       — Вы посещаете Академию Галлахеров для исключительных молодых женщин? — выпалил мужчина, и по причинам, которых я никогда не пойму, я сказала: «Э.да?», — как будто это вопрос с подвохом.       — Вы когда-нибудь изучали тайные операции?       — Да, — повторила я, чувствуя, как ко мне возвращается уверенность, а может быть, просто привыкла.        — Вы когда-нибудь ездили на курсы по тайным операциям в Розвилл, штат Вирджиния?       Даже в стерильной комнате под Вашингтоном, округ Колумбия, я почти физически ощущала жаркую, влажную сентябрьскую ночь. Я почти слышала оркестр и чувствовала запах корн-догов.       Мой желудок заурчал, когда я сказала: «Да».       Полиграф делал пометки и изучал мониторы, которые его окружали. «И тогда вы впервые обратили внимание на объект?»       Вот что значит быть влюбленным шпионом: у твоего парня никогда нет имени. Такие люди, как полиграфист, никогда не назовут его просто Джошем. Он всегда будет объектом, заинтересовавшим человеком. Отнять у него имя было их способом отнять его или то, что от него осталось. Поэтому я сказала: «Да», и постаралась, чтобы мой голос не дрогнул.       —И вы использовали свое обучение для развития отношений с объектом?       —Ну и ну, когда вы так говорите.       — Да или нет, Мисс.       — Да!       Что, я хотела бы отметить, не так плохо, как кажется, так как, например, вам не нужен ордер на обыск, чтобы копаться в чьем-то мусоре. Серьезно. Как только он попадает на бордюр, это совершенно справедливо—вы можете посмотреть его.       Но каким-то образом я знала, что управление оперативного развития и разведки, вероятно, гораздо меньше беспокоиться о мусоре, чем о том, что последует за мусором. Итак, я была полностью готова, когда полиграфист сказал: «Объект следил за вами во время вашего заключительного экзамена по секретным операциям?»       Я подумала о Джоше, появившемся на заброшенном складе во время экзамена, прорвавшемся сквозь стены и угнав грузоподъмник, чтобы «спасти» меня, поэтому я сглотнула и сказала: «Да».       — И субъекту дали чай с модификацией памяти, чтобы стереть события той ночи?       В его устах это звучало так легко, так черно-бело. Конечно, моя мама дала Джошу немного чая, который должен стереть память человека, стереть несколько часов его жизни, и оставить чистый лист. Но чистые листы — редкость в любой жизни, особенно в жизни шпиона, поэтому я не позволила себе в миллионный раз задуматься о том, что Джош помнил о той ночи, обо мне. Я не мучила себя вопросами, на которые, возможно, никогда не получу ответов, сидя здесь, зная, что не существует такого понятия, как черно-белое, помня, что вся моя жизнь, по определению, немного серая.       Я кивнула, потом пробормотал: «Да».- Нравится мне это или нет, но я знала, что произнести это слово вслух.       Он сделал еще несколько пометок, нажал несколько клавиш. «Вы все еще увлечены объектом?»       — Нет, — выпалила я, потому что знала, что это правда. Я не видела Джоша, не разговаривала с ним, даже не взломала его электронную почту во время зимних каникул, что, учитывая нынешние обстоятельства, оказалось весьма кстати. (Кроме того, я провел последние две недели в Небраске с дедушкой и бабушкой Морган.)       Затем человек в очках с проволочной оправой отвел взгляд от экрана и посмотрел мне прямо в глаза. «И вы намерены возобновить контакт с объектом, несмотря на строгие правила, запрещающие такие отношения?»       Вот он: вопрос, над которым я размышлял неделями.       Вот она я: Камми-Хамелеон — девушка Галлахеров, рискнувшая самым священным сестринством в истории шпионажа. Из-за мальчика.        «Мисс Морган, — сказал полиграфист, начиная терять терпение, — вы собираетесь возобновить контакт с объектом?»       — Нет, — тихо ответила я.       Затем я оглянулся на экран, чтобы убедиться, что не лгу.