ты самый красивый

      Когда Антон бегает глазами по лицу Арсения и улыбается — это ничего такого. Когда Арсений хватает Антона за руку, чтобы оттащить с пешеходного перехода, когда навстречу несётся машина — в этом тоже ничего нет. Даже когда они, пьяные, подрочили друг другу на чьей-то вписке, Антон себя убедил, что всё это ничего не значит. Они слишком много выпили, и как-то так вышло, что даже Арсений ни с кем не познакомился, поэтому рядом оказался Антон. Антон с блестящими пьяными глазами и румяными щеками. Антон, заливающийся смехом после каждой шутки Арсения. И Арсений улыбался. Щурился, смотрел на него, пытался придумать любую хуйню, которая бы оправдала его руку на ширинке Антона, но не смог; на удивление, придумывать даже не пришлось – Антон подхватил быстро. Они всегда были отличной командой. Несмотря на опьянение и заторможенность движений, Шастун как-то догадался, что кольца с руки надо снять, сунул быстрым движением в карман толстовки, но одно всё-таки потерял, самое любимое, конечно. Он не знает, что это кольцо тогда подобрал Арсений и — вот так просто — решил не возвращать. Даже похмелье не заставило Попова чувствовать вину или стыд: проснувшись днём, он лежал на диване в незнакомой квартире и крутил кольцо Антона в пальцах. Антон, кстати, спал здесь же, на его плече, которое пиздецки затекло за ночь, но Попов не двигался — не хотел Антона разбудить. Антона с перекошенным капюшоном толстовки. Антона с приоткрытыми красными губами. Антона со всё ещё приспущенными джинсами. Арсений зачесал его чёлку назад осторожным движением руки и поцеловал в лоб сухими губами. А потом они никогда об этом не говорили.

***

— Антох, дай списать. Антон молчит. — Ну Тох, — нетерпеливо тянет Арсений и двигается к Шастуну ближе по парте. — Сейчас придёт препод, он же обязательно меня спросит. — Ты когда учиться начнёшь? Антон ответа не получает, поэтому выдыхает и двигает тетрадь в сторону к Арсению. — Когда ты перестанешь быть таким хорошим, — улыбается Попов, — то есть никогда. Антон закатывает глаза, но улыбку скрыть не выходит. Да, думает он, никогда. Арсений не делает домашку не потому, что ему лень. Точнее, поэтому тоже, но главная причина не в этом, а в том, что домашка — ещё одна деталь, связывающая их с Антоном: тетради Шастуна, его торопливый почерк, какие-то рисунки на полях и переписки с Арсом, когда пара оказывается совсем скучной, его смешные сокращения в конспектах и комментарии по типу «а вот здесь я нихуя не понял». Арсений просит его конспекты не чтобы списать. Он просит его конспекты, чтобы листать их и читать забавные надписи. А домашка — так, предлог. Антон тоже это знает. После пар они толкаются в раздевалке, Антон пытается надеть свою куртку и вывернуть наружу капюшон, пока Арсений смотрит на это, прислонившись к стенке плечом. Улыбается. Шастун такой забавный: хватается своими длинными руками, но никак не может зацепить край огромного капюшона. — Блять! — Дай сюда. Попов не выдерживает этих мучений и подходит сзади, чтобы за секунду вынуть смятый капюшон и разгладить его ладонями по спине. Антон даже замирает, почему-то надеясь, что Арсений не уберёт рук ещё хотя бы секунду. — Пошли теперь? Антон подхватывает рюкзак, готовясь пойти за Арсением, но вдруг слышит, как стоящие сзади в глубине гардероба девочки обсуждают именно его; фамилию «Шастун» не узнать тяжело. Антон прислушивается. — Скажи он всегда ужасно неопрятно выглядит? — Да, как будто совсем не ухаживает за собой. Ещё эти его вещи стрёмные. — Он вообще причёсывается? — Не похоже. И лицо у него всегда такое заспанное и опухшее, выглядит чуть лучше обезьяны… Арсений слышит тоже, поэтому тянет Антона за плечо и делает вид, что ничего случилось. — Идём, Антох, чего завис? Антон кивает и шагает следом, вжимая голову в плечи. Он что, действительно такой непривлекательный? У него всегда был стабильный набор комплексов насчёт своей внешности: слишком высокий, слишком худой, слишком простоватое выражение лица, слишком… Что угодно. Особенно, когда они начали общаться с Арсением, Антон сразу увидел разницу между ними и между тем, как к ним относятся люди. От Арсения все девчонки без ума. От Антона девчонки предпочитают держаться на расстоянии, вежливо отвечая «нет, спасибо», если он, преодолев стеснение, решается пригласить кого-нибудь погулять. Они очень разные с Арсением. К ним очень по-разному относятся даже общие знакомые. Но вот Арсений идёт с ним рядом, толкает локтем в бок, чтобы развеселить, и тянет сигарету из пачки, чтобы закурить за компанию. Всю дорогу они идут молча, перекидывая друг другу камень ударами кроссовок. Это тоже своеобразный вид общения. С помощью него Антон сообщает, что не хочет сейчас ничего обсуждать, а Арсений, возвращая камень Шастуну, отвечает, что поддерживает любое решение Антона. Арсений вообще — всегда за Антона. А этим девушкам, обсуждавшим его внешность, лучше с ним в коридорах не сталкиваться. Попов им, конечно, ничего не сделает. Но всё равно: лучше — не надо.

***

Разговор на эту тему возникает только спустя несколько дней. Арсений знал, что они всё равно обсудят услышанные Антоном слова, но нужно было дать Шастуну время, чтобы осмыслить и не впадать в уныние сразу же. Однако в уныние он, кажется, всё-таки впал: они играют в футбол на приставке дома у Попова, и Антон, который всегда обычно выигрывает, мажет раз за разом, пропускает голы и совсем не продумывает никакую стратегию. Арсений пытается ему поддаваться, но даже это бесполезно — он всё равно выигрывает, и ему это не нравится. — Шаст, что с тобой? Антон сползает по дивану вниз, нажимая на паузу и откладывая джойстик на стол перед собой. Он тяжело выдыхает и смотрит в пол, покручивая кольцо на указательном пальце. Арсений откладывает свой джойстик тоже и обеспокоенно разворачивается вполоборота к Антону, хмуря брови. Он правда из-за этих глупых слов так расстроился? — Арс, я ведь правда хуёво выгляжу. Пауза. — И это так всё, — продолжает он уже с запалом, но на Попова не смотрит. — Ты же сам видишь. Высокий, нелепый, с глупым лицом и дурацким смехом. Те девчонки всё правильно сказали. Неопрятный. Так там было, да? У Арсения в висках всё стучит: или сейчас, или никогда. Он чувствует, как кольцо Антона оттягивает карман его джинсов. — Антон, посмотри сюда. Антон поворачивает голову, прижав лицо щекой к спинке дивана, и смотрит на Попова слегка снизу-вверх. Арсений не знает, с чего начать, вытягивает руку и касается пальцами волос Шастуна — самыми кончиками. Выдохнув, уверенно заводит пальцы дальше и говорит: — Они просто мне завидуют, что я могу с тобой общаться, а они — нет, вот и придумали чушь. Ты же это понимаешь? Давай объективно подумаем. У Антона сердце колотится; какое, блядь, «объективно подумаем», когда единственное, о чём он сейчас может подумать, так это о руке Попова в его собственных волосах. — У тебя большие красивые зелёные глаза, — подозрительно тихо говорит Арсений. — У тебя звонкий смех. Ты очень смешной. А ещё ты умеешь улыбаться глазами, и у тебя вокруг них появляются лёгкие линии, которые делают твой взгляд только выразительнее. Он ведёт рукой к затылку, и Шастун выдыхает через приоткрывшиеся губы: — Арс. Арсений не обращает внимания и двигается ближе. — У тебя красивые пальцы. Длинные. Тонкие. Тебе очень идут кольца и браслеты. Очень идёт твоя одежда, ни разу твои вещи не «стрёмные». Ты отличный друг. С тобой легко. — Арс, — громче повторяет Антон, но не делает никакого движения, чтобы прекратить всё это. Только смотрит распахнутыми глазами в голубые глаза Арсения, чьё лицо становится всё ближе и ближе, и не может двинуться. Смотрит, как он моргает пушистыми ресницами. — Знаешь, что ещё? Арсений держит паузу, а потом, улыбнувшись, заканчивает: — Губы у тебя охуительно красивые, Антох. У тех девчонок просто со вкусом проблемы. Антон хватается пальцами за ворот футболки Попова и резко тянет на себя, тут же оказываясь на спине. У Арсения с реакцией тоже всё в порядке: он упирается ладонями в диван, Антон раздвигает ноги, чтобы им обоим было удобнее, и Арсений наконец наклоняется, чтобы поцеловать Шастуна, чтобы наконец-то почувствовать вкус его губ на своём языке. Губы у Антона сладкие, и от них, оказывается, очень, сука, сложно оторваться. — Ты самый красивый, — шепчет сбивчиво Арсений, беря короткую передышку, — понял меня? Антон ничего не может ответить, только открывает губы шире и лезет пальцами под футболку Попова. Они целуются, настойчиво перехватывая инициативу друг у друга, Шастун прижимается ладонями к вздымающемуся прессу Арсения и жмурится, потому что ощущений слишком много. Дыхание Арсения на коже. Его губы. Его влажный язык. Его нежность. И Арсений в эту минуту думает о том же: думает, какой Антон невероятно потрясающий. Очаровательный. Настойчивый. И целуется он тоже просто заебись. Пусть о нём говорят всё, что угодно. Он уж постарается доказать Шастуну, как дела с его внешностью обстоят на самом деле. — Самый красивый, — повторяет Арсений, отрываясь от губ Антона, чтобы восстановить дыхание. — Нет. Самый красивый — ты. — Нет ты. — У тебя красивые глаза, идеальные пропорции лица, нос… — А у тебя мягкие губы и тёплые руки. — А у тебя… Они передёргивают друг друга как обычно, пока не начинают смеяться, и Арсений ловит руки Антона под футболкой, чтобы достать одну, а потом — и кольцо из кармана джинсов. Это украшение Антон узнаёт сразу. — Откуда у тебя? — Ты тогда уронил, помнишь? Тишина. Попов замирает с кольцом в руке; а что, если Шастун не хочет об этом вспоминать? Что, если ему и эти поцелуи кажутся чем-то, что стоит забыть завтра же? Наконец, он отзывается и успокаивает уверенным: — Помню. Арсений путается в длинных пальцах Антона и надевает кольцо на безымянный палец правой руки. Ну, просто так получается.