Неутомимые (Restless)

       Бесконечность и холод. Она ничего не чувствовала, даже потока набегающего воздуха вокруг крыльев. Только холод. Она летела вперёд, давно привыкнув к скрипучим суставам и безжизненным глазам. Её обледеневшая шёрстка — фиолетовая, насколько она помнит — ерошится в полёте, но она не может различить цвета. Она слышит как её дыхание сопровождается хрипами и кашлем, но это потому что она находится здесь совсем недавно: всего несколько веков. Она забыла своё имя. Она не понимала саму концепцию имён. Временами ей нравилось думать, что её имя было бы связано с тяжёлым холодом на голове. Она дотронулась до неё левым копытом — всегда левым — чтобы ощутить ещё более холодную ребристую поверхность короны. Остальные части тела полностью окоченели. Но она продолжала лететь. Казалось, прошла целая вечность, но это не совсем правда. Она с трудом могла вспомнить что-либо кроме неё. Её. Она любила её. Селестию. Имя её молчаливого спутника, который рвался вперёд без единого хрипа или стона от тянущей боли обмороженной шкуры. Они летели долго-долго. Селестия ярко светилась в темноте, её грива переливалась всеми цветами… чего-то. Цвета были тёплые — забытое чувство — но не фиолетовые. Селестия и без магии разыскивала живую кровь. Она же оставалась холодной и голодной. И всегда следовала с Селестией куда угодно. Они были вместе, куда бы ни летели. Она не знала где находится, но вокруг всегда было много звёзд. Слишком долго она помнит одни только звёзды. Когда-то давным давно под копытами что-то находилось. То, куда она была похоронена — она забыла зачем — для долгого сна, после которого Селестия раскопала её, заменив тут и там магией и металлом, чтобы она продолжала существовать. «Теперь ты сможешь помогать мне найти их», — сказала Селестия — когда ещё могла говорить вслух — мягким голосом, дающим тепло в этом холодном безжизненном мире, который им пришлось покинуть. Она не помнила этого. И много чего другого. Всё, кроме Селестии. Она любит Селестию и вокруг неё всегда есть много звёзд. Далёкие огни мерцали в атмосфере, они лучились чем-то, заставляя чувствовать себя — жизненно важную часть её, Селестия называла это душой, которую она сохранила — оторванной от мира больше, чем обычно. Словно связывающая их печать истончалась. Но она любила Селестию и следовала за ней куда угодно. Селестия летела рядом с ней, грива сверкала как звёздный свет. Заиндевелая голова от бессонной жизни и неизменная улыбка. Стон сходит с губ белоснежной кобылы, и они замедляются. Но никогда не останавливаются. Она обнимает продрогшими копытами Селестию, повторяя слова кобыле, которая никогда не произносила слов. Слова звучат строго прямо в голове, иногда повторяясь, и они продолжают путь куда-нибудь ещё. Давным давно, когда Селестия разбудила её ото сна и заковала в металл и магию, Селестия сказала, что они ищут Луну. Луна и другая кобыла — она не помнила имя, но Селестия рассказывала, что когда-то они стояли на разбитом мире, изобилующим трещинами, пылью и повсюду хлеставшей магией. С тех пор они ищут Луну и остальных. Она мало что знала о Луне. Всего несколько воспоминаний: её шёрстка определённо не была фиолетовой, а имела какой-то бездонный глубокий цвет, который по её мнению казался пугающим, как окружающее их чёрное пространство. Только оттенок был более тёплым, а не холодным. Она не любила её так, как любила яркую и тёплую Селестию. Глаза Луны пугали, при мысли о них всплывали забытые воспоминания, которые она не могла описать… А ещё небо, на котором зависло что-то необычайно яркое и золотистое, которое освещало поверхность земли в мягкие тёплые тона и в цвета, названия которых она не знала. Луна пугала её, а Селестия — любила, поэтому они пошли куда-нибудь, чтобы уйти куда-нибудь. Были ещё те, о ком Селестия почти не говорила и никогда не выкрикивала их имён в вечности, что они летели вместе. Селестия любила их или ненавидела? Или ей стало всё равно, что случилось с другими? Она не знала, она просто летела следом, не испытывая потребности ни в еде, ни в воде или отдыхе. Она абсолютно знала: холодно и она любит Селестию. И просто не могла не последовать за ней. Как Луна, которую Селестия будет преследовать вечно, так и она будет следовать за Селестией. Они ничего не спрашивала, потому Селестия ничего не рассказывала. Она спросила, почему они постоянно куда-то летят, но каждый раз забывала зачем спрашивала. Она полностью доверяла Селестии и бережно хранила свой голос, ведущий внутренний монолог и звучащий в пустоте. Селестия сказала, что они ищут Луну. Селестия сказала, что они найдут Луну. Селестия сказала, что они должны лететь. Селестия сказала, что они могут продолжать вечность, но никогда не смотрела в глаза. Селестия сказала, что не хочет быть одинокой, но никогда не рассказывала, что такое одиночество. Они взлетели в темноту, и с каждым годом у неё оставалось всё меньше и меньше воспоминаний. Но она помнила Селестию. И она любила Селестию. Этого было достаточно. Подлетев ближе к сияющей ауре Селестии, она тихо шептала эти слова. Настолько тихие, словно окружающих их тёмный мир не хотел, чтобы они были произнесены. Эти слова заставили Селестию улыбнуться смешной улыбкой и из её горла донёсся сдавленный стон, словно Селестия старалась что-то задушить в себе. Уголки её глаз наверняка наполнились бы влагой, будь она ещё способна плакать. Однажды, они почти остановились. В другой раз, она вспомнила, как смогла заметить, что дрожащие губы Селестии шептали слово «Луна». Или она не помнила. Она много что не помнила. И это было хорошо, потому что было сложно помнить вечность. Но она знала одно: она любит Селестию.