Намджун говорит

Его глаза буквально кричат «помоги, помоги, господи, спаси меня, помилуй и прости». Его рот выговаривает отчаянно несмешные шутки, громко и, в целом, даже забавно. За шутками он прячется и весь молчит изнутри. Намджун говорит, что это нормально. Намджун говорит, улыбаясь своей убийственно мягкой улыбкой, что это нормально, чёрт побери - быть сломанным и пустым, болеть и бояться. Всё это нормально, говорит Намджун, снова и снова, не теряя надежды однажды убедить. Юнги типа верит и кивает головой с самым серьёзным видом. - Я, - говорит, - верю тебе, Намджун. Ты говоришь, а я верю, так уж заведено, такие дела. Ты говоришь, а я верю, и вовсе не так сильно у меня и болит, никакой я не поломанный, глупости всё это, я просто вчера, кажется, выпил лишнего, понимаешь, вот и понесло. Наговорил тебе всякого, ты прости меня, пожалуйста. Намджун делает вид, что Юнги сейчас не врёт, и кивает, принимая право каждого человека запрятаться в свою скорлупу. - Хреново, конечно, - говорит он, но не словам Юнги, а своим вот этим мыслям о скорлупе и лжи. – В смысле, здорово, что ты можешь держаться. Неплохо улыбаешься, нет, правда, я уверен, что со стороны никто и не заподозрит, разве что Хосок, но то Хосок, он знает куда больше, чем нам всем кажется. - И молчит? - А толку говорить. Тебе вот скажи, что ты напрасно себя выжираешь изнутри, грехи какие-то на себя вешаешь, как гирлянды на рождественскую ёлку, винишь себя за какие-то нестрашные вещи, - так ты и слушать не станешь. Схлопнешься, как ракушечка, и затаишься в глубине, а снаружи балаган устроишь, словно тебе так легко жить, что аж весело. Юнги сглатывает колючий репей, мешающий вдруг вдохнуть. - И что… Но с чего ты?.. Джун, я… - Ты очень сильный, - Намджун опять эту свою невыносимую улыбку на маленького Юнги вываливает, и тот под ней, как под стотонной бетонной плитой – даже не трепыхается. – Только бестолковый. Юнги улыбается виновато, и в глазах его промелькивает такое, что Намджуну отвернуться хочется, а то и вовсе остановить планету. Что же происходит в голове создателя, если у чад его вот такое внутри? Как же он допускает такое?.. Если честно, Намджун не всесилен, вопреки твёрдому убеждению Юнги, и ему не легко бывает справляться со своей ответственной и очень важной работой. Намджун говорит: - Ты нормальный, понимаешь? Как же ты никак не поверишь… - Я знаю, - говорит Юнги и очень мягко пробегается кончиками обкусанных пальцев по колену своего мучителя, и улыбается осторожно, несколькими миллиметрами. – Я же знаю это, Нам, ты что, забыл? Я же тебе всегда верю. - И всегда врёшь. - Не всегда, - щетинится Юнги, и ужасно мается внутри от этого разговора. От этой нечеловеческой проницательности, от невозможности сказать, как есть. – Я совсем не так часто, как ты считаешь, вру. И сейчас говорю правду: я в порядке, - врёт он. – Я в норме. В целом, если подумать, это правда, безусловно, потому что вот такое состояние натянутой на грани с разрывом струнки – уже стало нормальным, почти привычным. В прочем, оправдание это так себе, на троечку. Из ста. Намджун вздыхает и молчит. Иногда, чтобы не стать врагом, нужно сдаться. Просто отвалить. Просто не ковырять больное, но остаться рядом, быть нелепым щенком, что вечно что-то ломает, делиться вкусной и дрянной музыкой, смотреть нелепые фильмы про супер-героев и искать в них глубочайшие смыслы, говорить о ерунде, и смеяться, смеяться, смеяться. Потом у Юнги в глазах опять «спаси», в тот самый момент, когда веселье кажется, наконец-то, искренним. У Юнги в глазах опять «спаси меня», и Намджун срывается опять. - Что ж ты такого не можешь себе простить? – спрашивает он, когда рядом не оказывается людей, но находится пепельница и две запотевшие жестянки пива. - Ничего, - честно-честно отвечает Юнги, и Намджун слышит несказанное «ничего не могу простить, вообще ничего». Кажется, это такой момент. Это такой вот момент, и Намджун говорит: - Каждый может поломаться. Понимаешь, Юнги, для каждого человека его личное страдание – верх возможного. Для каждого его страдание – идеал и совершенство, самая грань того, что возможно пережить. Поэтому каждый, кто с ним справляется, такой молодец. Понимаешь, - говорит Намджун, и вроде как не запрещает прикурить и смачно затянуться, - нельзя сравнивать своё горе с чужим. Твоё страдание достойно того, чтобы ты принял его, окунулся в него с головой, понимаешь? Да, твои причины ломаться достаточно адекватны для того, чтобы вот так вот переживать. Ты… - Но я не справляюсь, - тихо обрывает его Юнги, и жмурится, резко отвернувшись. Говорить вслух так тяжело. Говорить о себе оказывается, наверное, тяжелее всего на свете. Вот выдумать, наспех состряпать парня с ворохом проблем, идеального, эдакого Марти Сью, свалить на его ни в чём не повинную голову целый ворох вин, болей, прегрешений и страстей, а потом играть им, как марионеткой, выуживая, строчку за строчкой, недурственные песенки, - вот это куда проще. А потом сидеть в темноте, обхватив руками колени, и ждать, что кто-то вот обязательно поймёт. То есть, просто возьмёт, и услышит то, что говорил, что прятал за сравнениями и картонными декорациями – о себе настоящем. Услышит, придёт, непременно найдёт, и… И что? По плечу похлопает? Обнимет? Не дай бог, пожалеет? Юнги мотает головой, отбрасывая эти глупые идеи куда подальше. И заставляет себя открыть глаза, дёргано, некрасиво улыбнуться. - Чушь всё это, Джуни. Я просто устал. Извечная, избитая мантра, которая, на удивление, всё ещё худо-бедно работает. «Я просто устал», «я просто не выспался», «с давлением какая-то хрень, наверное», и коронное «я просто выпил немного лишнего, давно не пил, вот и наговорил всякого», с финальным неизменным «не беспокойся». - И ты устал, конечно, тоже, - спохватывается он, - наверное, даже похлеще моего. И все устали тоже, и я обещаю больше не раскисать, правда-правда, я больше не буду, дай мне несколько часов, что остались до завтра, и я починюсь, обещаю. - Иногда придушить тебя хочется, - тихо говорит Намджун, и качает головой, чуть ли не впервые не отвечая на жалкое подобие улыбки своей мягкой. Намджун говорит: - Расскажи мне. Ты же тут не врёшь, правда мне доверяешь, так расскажи, что заставляет тебя страдать так сильно? А вдруг я подлечу? Вдруг я знаю то самое волшебное слово, наговор, заклинание? Юнги. Я серьёзно. Юнги думает, что Намджун – ангел, и дело тут не в метафорах, а в расовой принадлежности, только он не просто Хранитель, а Хранитель-Каратель. Я тебя защищаю, я тебя и изничтожу. У некоторых людей это называется «воспитание». - Да чушь, - Юнги отмахивается, - не стоит ни времени, ни внимания. Чушь, правда, Джун, я просто устал очень. Нервы ни к чёрту, вот и всё. Сплю плохо. Наверное, стоит наведаться к доктору, испросить таблеточек толковых. И оба знают, что не пойдёт. - Я твой доктор, - говорит Намджун, - опиши мне симптом, чтобы я дал тебе лекарство. А потом, помолчав, говорит тихо и как-то почти спокойно: - Нихрена ты мне не веришь. Не доверяешь ни на йоту, ни на миллиграмм. Врёшь ты всё. Тогда Юнги закрывает глаза, медленно затягивается так-то запрещённой сигареткой, и опять пытается сглотнуть репей, но шипы его остры и длинны – не вдохнуть. - Я, - говорит Юнги так тихо, что Намджун наклоняется вперёд и тоже прикрывает глаза, чтобы не отвлекаться от едва различимого шелеста, - ничего не умею хорошо. Во всём, - говорит он, - за что бы ни взялся, рядом со мной есть кто-то лучший. Понимаешь, я ничего не делаю достаточно хорошо. Вы все меня настолько лучше, что мне жить никак. И в зеркало смотреть противно, и песни свои слушать невыносимо. Ну вот чего я добился? Подзаработал немного деньжат, только и всего. А как был никем, так никто и есть. Намджун говорит. Он всегда говорит разные очень важные штуки, всегда правильные штуки, ведь ангел – он ангел и есть. Такие уж дела. Но теперь он не говорит ничего, только обнимает сильно-сильно, как игрушечку к себе прижимает, а у Юнги от этого глаза мокрые и в ушах звенит. - Ты очень хорошо умеешь терпеть. Только это говорит Намджун, и не отпускает, хоть и знает, что маленький сильный человек сейчас ревёт, как в пять лет. «Тоже мне, добродетель», - зло на самого себя думает Юнги, и репей в горле вырастает всё больше, до самой грудины. - У других, - говорит Юнги, хоть Намджун уже с этим спорил, - настоящие проблемы. И ни черта я терпеть не умею, Нам, умел бы – поддерживал близких, а не себя самого жалел. Не хватает меня на других, Намджун, вот никак не хватает. «Всё-таки, доверяет», - сам себе думает Намджун, и улыбается осторожно, в горячий хрупкий висок. - Ну и что? – спрашивает Намджун, сжимая руки всё сильнее. – Ну и что с того? Ты же живой, ты же настоящий. Вот и болишь. И ничего в этом неправильного нет. Хочешь, я тебе всё это прощу, раз ты сам не можешь? - Прости. - Хорошо. Только мне нужно немного времени, лады? Ещё пару минут, чтобы собраться, собрать всё да простить. Сейчас, погоди немного… вот так… ну вот и всё, простил. Слышишь? Всё простил тебе, маленький Юнги. Вот моё лекарство. Теперь только подожди, и всё пройдёт потихонечку. Юнги хмыкает вопросительно, потому что не понимает. Искренне не понимает, что именно, а главное – как именно оно «всё» пройдёт. - Я тебе покажу, - говорит Намджун, - что ты ошибался. Но это тоже нормально – ошибаться в себе. Чужую красоту видеть проще, не так ли? Чужие успехи, чужие достоинства. Я не уверен, что знаю много людей, что лучше, сильнее, талантливее тебя. Ты сейчас мне не веришь, но у тебя получится, ты же упорный. У Юнги слёзы, а ещё – усмешка ядовитая, и шипы в горле, и двадцать шесть лет за спиной: он же про себя всё знает лучше всех. Только вот ангелам видней. - От чего же тогда меня никто не любит? И не говори мне про тысячи, про сотни – чушь это, неправда. - Чушь, конечно, - говорит Намджун. – Но что ты скажешь про единицы? - Пф. - Тогда, - говорит Намджун, - про одного? Ну, про того, кто на самом деле? И не говори, что это чушь тоже, я обижусь. Вот сейчас, вот меня отталкивать – не нужно. Ладно? Юнги хмурится, и рёбра от крепкой хватки болят, но репей кажется, делается мягче и будто бы меньше. Чуточку. - И что, - спрашивает он сиплым голосом, - вот прямо вот так любишь? Как в кино и книжках? Целовать станешь? - Немного меньше яда, - просит Намджун, - немного меньше сарказма, пожалуйста. Иначе, не стану. Это оказывается совсем не так просто, как могло бы показаться со стороны, но Юнги же упорный, он очень старается. И пробует снова: - И что, вот прямо вот так любишь? Выходит так себе, но надежда есть. Ангел же в кого попало верить не будет. - Ещё разочек, давай. У тебя получится. Юнги молчит ещё порядком, кончики пальцев замерзают, и он прячет их в складках мягкой толстовки мудрого своего спасителя. - Любишь? - Ещё чуточку мягче. - Любишь меня? – уже с надеждой спрашивает Юнги, и закрывает глаза. - Люблю. - И поцелуешь? - Если хочешь. - Если хочу, - Юнги соглашается, запутавшись в словах. Намджун огромный и тёплый, и в нём тоже много-много личных переломов и ссадин, ведь он живой. Но он мудрый и всё-то знает, вот в чём дело. Намджун целует очень осторожно, сначала в висок, потом между напряжённо сведённых бровей, а потом прямо в губы – как в кино и книжках, и ещё влажные щёки Юнги холодит ночной воздух. - К уже прощённому не возвращаются, - говорит Намджун, - просто стараются больше не делать. И, кстати, было бы мило, если бы ты меня поцеловал тоже, хочешь ведь, давно хочешь. А то я чувствую себя очень неловко сейчас. Юнги целует, неумело и нервно, а потом идёт в комнату и спит у Намджуна под боком долго-долго. А утром открывает глаза, и как-то начинает жить. Не «заново», но «по-новому», как его личный ангел ему говорит. Как Намджун говорит. OWARI