Встретимся после войны

У смерти сегодня голубые, такие же, как у него, глаза. Смерть эта не знает пощады, не знает усталости, не знает промаха. И всё же сегодня они на что-то надеются. Каждый на что-то своё, но все – на одно и то же. Джендри выходит вперёд, бросая украдкой взгляды по сторонам – на Сандора Клигана, на Дондарриона, на одичалого. Все они – бывалые воины, выжившие в десятках сражений. Но даже им тошно и тоскливо, и по их горестным, но решительным лицам он понимает, что эти мужчины собираются забрать с собой в ад немало оживших мертвецов. Джендри хочет и не хочет одновременно, чтобы Арья была рядом с ним сейчас, и не знает, в каком из этих желаний больше эгоизма. Он хочет сражаться с нею бок о бок, как сражаются Цареубийца Ланнистер и леди Бриенна с острова Тарт, хочет быть рядом, если ей понадобится помощь, хочет избавить её от смертельного удара, если ему позволят это сделать Боги. И, в то же время, Джендри отчаянно хочет, чтобы она была как можно дальше от ужасной бойни, которая вот-вот разыграется здесь. Впрочем, он знает, как неистово сражается она, как жажда самой битвы горит в её сердце, и ждать, что Арья будет прятаться от врага за крепкими стенами Винтерфелла, попросту глупо. Если вообще стены древней твердыни Старков достаточно крепки. Пальцы его то и дело прохаживаются по рукояти боевого молота. Говорят, его отец ходил в бой только с таким оружием, и Джендри нравится думать, что это то единственное, что он унаследовал от Роберта Баратеона. Своего рода, благословение. Хотя он отлично знает, что это не единственное его наследие. Винтерфелл полнится легендами о том, как леди Лианна едва не вышла замуж за Роберта Баратеона. Он однажды спустился в крипту, чтобы вглядеться в каменное изваяние женщины, которая стала причиной великой войны. В неживом камне он не нашёл тогда знакомых черт, но после понял по рассказам северян, что Арья очень похожа на свою тётку. Может ли он назвать свою любовь к девушке из Старков наследием своего отца? Или это не имеет никакого значения? Джендри склоняется ко второму: у него не было ни единого шанса не влюбиться в эту девчонку, кто бы ни был его отец. Огоньки дотракийских аракхов гаснут впереди слишком быстро. Судорога ужаса стискивает его нутро, и Джендри машинально начинает отсчитывать секунды до своей встречи с неизбежным врагом. Он знает, что делать этого категорически нельзя, но всё же соблазн ускользнуть от визжащего, мельтешащего, скрежещущего ужаса впереди, вернуться к чему-то нормальному, мирному, счастливому слишком велик, и Джендри на миг закрывает глаза. Вновь он вспоминает ночь, предшествующую этому ненастоящему, так и не распустившемуся рассвету: полутьму пустого флигеля, девочку-волчицу… девушку, прекрасную и желанную, её шальную улыбку, гибкое, пышущее жаром и желанием тело, неумелые, но настойчивые поцелуи. Собственное сердце, стучащее где-то в горле. И спокойствие, которое он испытал, когда Арья засыпала рядом с ним, прижавшись к его обнажённой спине. Он будет помнить это всегда, чем бы ни закончился этот бой. Он не уступит это воспоминание ни живым мертвецам, ни Иным, ни самому Королю Ночи, как бы тот ни просил. Ему кажется даже, что, если он упадёт замертво, а затем поднимется с такими неестественно-голубыми глазами, он и тогда будет помнить всё это. Он слишком долго мечтал. Упыри наваливаются на них, словно волны гигантского, неуправляемого прилива. Он слышит крики, зубовный скрежет, ужасный треск, с которым металл и камень встречаются с истлевшими, но всё ещё человеческими костями. Это походит на кошмарный сон, наказание Семерых, вот только этот сон сейчас один для всех них. Джендри отмахивается от нежити страшными взмахами молота, без жалости опуская его на черепа и руки, тянущиеся к его горлу. Он вертится волчком, ускользая от затупленных ножей, мечей и копий мертвецов – он и не подозревал в себе такой прыти. Но ему отчаянно хочется выжить, увидеть рассвет, если такое вообще возможно. Нет ни секунды на отдых, ни мгновения, чтобы осмотреться и убедиться, что кроме него ещё остались живые. Но и в эти секунды кромешного ада Джендри думает об Арье. Он надеется, что она ещё жива, что где-то внутри замка или на его стенах ещё есть безопасные места, и она – там. Но, в то же время, он слишком хорошо знает свою леди, чтобы надеяться, что она не выбралась в самое опасное место. Всё, чего ему остаётся желать, так это того, чтобы не встретить Арью Старк с льдисто-синими, неживыми глазами. Джендри молится об этом – беззвучно, бессвязно, это молитва не голоса, но сердца, и он не знает, слышат ли её Семеро так далеко от их святилищ, донесётся ли она до них сквозь эту тьму, и эту бурю. Но это всё, что он может сделать сейчас для той, кого любит.

***

Рассвет, на который уже никто из них и не надеялся, застаёт оборванную, измотанную кучку выживших посреди винтерфелльского двора; когда не остаётся уже ни надежды, ни сил на один, последний удар, ни слов для молитв, мертвецы вдруг валятся наземь, как брошенные заскучавшим ребёнком куклы. Джендри не сразу понимает, что жив, что его врагов больше нет, что они победили – и его молот со свистом рассекает пустоту, где ещё несколько мгновений назад теснились упыри. Тормунд Великанья Смерть едва успевает увернуться от удара и костерит бастарда на все лады, но в глубине души Джендри уверен, что одичалый готов его расцеловать. Мысли же Джендри мгновенно уносятся к Арье, и, не отвечая на поздравления своих нечаянных побратимов, спотыкаясь и находя опору по-прежнему лишь в своём оружии, Уотерс бредёт вглубь замка, туда, где надеется найти волчицу. Он не один плетётся вот так, из последних сил, в поисках предводителей отчаянного войска. Не только северяне – сейчас все ищут силу в Старках, и лишь немногие – в королеве драконов. Победа далась воинству живых слишком большой ценой, и у выживших нет даже сил, чтобы как следует порадоваться. Джендри старается смотреть ни вправо, ни влево, ведь кругом – груды мертвецов, которые ещё несколько часов назад были его братьями по оружию, и, что хуже всего, в каждом мертвеце могут вдруг проглянуть её черты. Джендри думает, что его сердце уже давно почуяло бы беду, если бы она приключилась, но всё же невольно он думает о том, что станет делать, если Арья Старк не пережила эту битву. Он думает об этом, даже когда находит её в богороще подле братьев и рыдающей взахлёб сестры – глаза всё ещё не верят увиденному. Джендри замирает, всматриваясь, и, кажется, нет больше сил ни на один шаг вперёд. К ней. Но Арья, словно почувствовав его взгляд, поднимает голову и улыбается ему так, как улыбалась в своём горьком детстве. Она выпутывается из объятий Джона Сноу и делает несколько нетвёрдых – даже на расстоянии он видит, как она измучена – шагов к Джендри. Это придаёт ему сил, так что, когда девушка замирает, не имея больше сил сделать ни шагу, Уотерс медленно, но уверенно шагает к ней. И, подойдя, наконец, максимально близко, он без лишних слов склоняется над ней и целует так, как не целовал её ни разу в ночь, что окончилась бойней, кажется, добрую сотню лет назад. Он знает, что сейчас на них глазеет не один десяток людей, но Джендри плевать на всех от леди Винтерфелла до последней копьеносицы из одичалых – он знает лишь, что Арья жива, дышит рядом с ним, цепляется за его плечи заскорузлыми от крови руками, что на её лбу липкое пятно крови из раны, что на губах её вкус слёз, крови, льда и пепла. И он знает, что Арье также плевать на них всех. Иначе бы она не была Арьей Старк. - Я не переставал думать о тебе ни на секунду, - шепчет он, оторвавшись от её губ, но не расцепляя объятий, а пальцы его машинально перебирают слипшиеся от чужой крови пряди волос. – Всё надеялся, что ты продержишься до рассвета… - Глупый, - всхлипывает она, а из глаз её текут настоящие слёзы. Джендри удивлён: он не помнит, чтобы Арья Старк когда-нибудь плакала. – Какой же ты глупый бастард… Как же я рада, что ты жив… Как же я тебя люблю… Джендри снова целует её, хотя, возможно, у неё для него припасено ещё немало колких и даже немного обидных словечек. Он улыбается: для того, чтобы услышать, как она ругает его за неосмотрительность, стоило сразиться и с мертвецами. И для того, чтобы услышать, как Арья Старк признаётся ему в любви.