Rotten earth

Бесстрашие и безбашенность — главные черты, которые должны быть в человеке, способном сознательно убить себе подобного. Беспринципность, аморальность, утонченный привкус садизма — то, что необходимо при осознанном убийстве с особой жестокостью. Смешайте все это в одном котле, и получится ядерный коктейль, который уничтожит любого. Хосок был этим ярким напитком уже очень-очень давно. И не сказать, что ему это не нравилось. Нет, напротив, он получал от своих действий истинное наслаждение, заменить которое было попросту нечем. Всепоглощающее, завораживающее, эстетичное. Чон Хосок чертов эстет, всегда создающий самое идеальное убийство с легким кровавым послевкусием, но ведь о предпочтениях не спорят. Люди так любят держать нейтралитет, пока что-то не касается лично них. Жалкие. Парень совсем не брезговал марать руки, в его принципах было доводить все «от» и «до». Люди глупы, ими движут страхи, самоуверенность, которая их и уничтожает. Эта девушка была такой же. Чистой, невинной и просто отвратительной сукой. Хосока она раздражала своей назойливой мыслью заполучить его себе в качестве потенциального ебыря, выполняющего все ее желания в обмен на ее «ангельскую» внешность. Тиен всегда крутилась вокруг него в мастерской, обворожительно улыбалась, складывала свои пухлые губки в трубочку, не подозревая, что в голове Хосока мелькал очередной способ устранения этого бесящего фактора в ее лице, а на губах появлялась презрительная усмешка. В конце концов идеальная картинка сложилась в мыслях, разливая по телу утонченное удовлетворительное предвкушение. Пластинка повторялась. Огромные глаза, в которых плещется животный ужас, непонимание. Соленые капли, стекающие по бледной коже. Просьбы. Очень много просьб, обещаний, мольбы. Если люди пытались этим разжалобить своего убийцу, то они совершали ужасную ошибку. Разжалобить Чона невозможно. Подумать о том, что в молодом человеке можно вызвать это чувство, равносильно мысли о существовании сверхъестественного. После шли крики, истошные вопли, которые ласкали слух. Хрипы, вырывающиеся с окровавленных губ, которые уже не кажутся такими привлекательными. На отчаянные вопросы «Почему? За что?» следует лаконичное «заебала». Снова вопли, которые затихают, растворяясь в металлическом воздухе сырого помещения. Тишина, которая доставляла лишь удовольствие. До сего момента.

Чертов Мин Юнги.

Агрессия холодными волнами вырывалась из души, потому что, черт возьми, всегда проблемы в бабах. В тупых девушках, которые думают, что их длинные языки могут глаголить истину. И почему она на него вообще клюнула? Впрочем, и это можно объяснить. Хосок отличался весьма привлекательной внешностью. Довольно правильные черты лица, которые выделялись на фоне многих людей. Пронзительные глаза, которые при долгом рассматривании могли казаться черными поглощающими омутами, несущими смерть. Его взгляд пугал, а он этим умело пользовался. Слегка загорелая кожа. Брюнет, не особо следящий за своей прической. Над правой бровью виднелся шрам, который был получен при не самых приятных обстоятельствах. Впрочем, шрам был не один, но заглядывать под одежду не особо близкого человека невежливо, не так ли? Люди очень часто говорили о его длинных пальцах, спрашивали, играет ли он на чем-то. Играл Чон лишь на нервах и струнах человеческой души, но на такие вопросы отвечал отрицательным ответом. Тело Хосока было подтянутым, подкаченным, но каким-то утонченным. Видимо, весь этот набор и привлекал таких пустоголовых куриц. Проницательный человек не полез бы к Чону, почувствовав опасность. А больше всего он ненавидел тупость. Впрочем, в данный момент он понимал, что проебался. Потому что гребанный Мин Юнги прямо перед ним. Не иначе, как кто-то наверху решил посмеяться. Вот только в высшие силы Хосок не верил, а, наверное, следовало бы, потому что таких чудес и совпадений не бывает. Сколько лет они не виделись? Как долго Чон не наблюдал на привлекательном лице холодную ухмылку и снисходительные взгляды? Кажется, вечность.

***

Он не предупредил, что уедет. Просто в один день его не было на их месте. Крыша одной заброшки стала каким-то центром их духовно-мыслительной деятельности. Там они проводили большое количество времени. И сегодня он не пришел. Впоследствии, он не приходил туда больше никогда. Не то чтобы Хосок загонялся по этому поводу… Они были друг другу никем, если судить общно. Просто «друзья», просто те, кто увлекались одними и теми же вещами. И все-таки Чон тогда не знал, что Юнги действительно уехал. Неизвестно куда. Причины, по которым он переехал, тоже за закрытой дверью. Блядский Мин Юнги, который вызвал своим уездом просто верх негодования. Но больше раздражало не это. Ни слова. Ни одного ебаного слова, которое бы объяснило мотивы. Это незнание не давало покоя очень долго. В тот день Хосок задумчиво шел по улице, прислушиваясь к тишине. Редкие машины, которые проезжали где-то, дуновение ветра напоминали, что мир все еще живет, но он снова блеклый, неинтересный. Это была привязанность. Нереально сильная, как оказалось, привязанность, которая кипятила кровь, заставляла перестать держать все эмоции под контролем в особо важные моменты. Этой ночью Хосок допустил ошибку. Единственную ошибку в своей жизни, которая могла стоить ему буквально всего. Точнее, лишь его свободы, но ведь свобода в том возрасте заставляла чувствовать огромный спектр эмоций, который сопровождал его постоянно. Свобода дарила покой. Сейчас же покой дарит совершенно иное. — Блять, ты просто не поверишь, какая он сука. — Чон отбросил от себя бутылку крепкого алкоголя. Совершенно неправильная агрессия, даже какая-то детская обида растекались по венам. Хосок был зол и бессилен. Он просто был не в состоянии узнать, куда он поехал, зачем, с кем и почему не сказал банального «все, иди нахуй, друг». До исступления доводила мысль об этой уязвимости. Словно из души, о существовании которой, впрочем, многие бы поспорили, вырвали какой-то кусок, который был там просто идеальным дополнением. Осколки разлетелись по грязному полу, а Чон хотел крови. Он хотел криков. Чтобы кто-то разделил с ним эти незаслуженные чувства, которых вообще не должно было быть. Уехал и уехал. Но почему все так отвратительно? Хосок сегодня хотел этих тупых, бесполезных, недейственных просьб, которые бы заполнили пустоту в его голове. — Хватит так смотреть, блять, бесишь. Ты думаешь, что жизнь к тебе несправедлива, раз я выбрал тебя? Это ко мне жизнь несправедлива, что мне попался ты. Его жертва была определена случайно. Шла не в том месте и не в то время, как говорят. И ведь действительно. Не нужно хрупким парням гулять так поздно в районах с минимальным освещением. Теперь он лежит на полу, покрытым кровавыми разводами, алкоголем и ржавой водой. Лежит, потому что двигаться со сломанными конечностями проблематично. Хосок не желает придумывать что-то красивое. Он просто портит собственную эстетику, собственный мир холстов, на котором он умело работал различными техниками. Перечеркивает свои духовные принципы. — Если я увижу его еще раз, то убью нахуй, потому что он хуйло. Но ты умрешь быстрее. Ты должен умереть. Если ты умрешь, мне станет лучше. Небольшое облегчение, после которого я снова смогу нормально мыслить. Он говорил, что я не сдержан. А он, блять, как будто был самим спокойствием. Хосок очень долго ломал конечности, вслушиваясь в хруст костей. Ему было плевать, когда парень отключился от этой терзающей боли. Возможно, уже умер. Похуй. Просто хотелось притупить разочарования, которое так сильно прилипло ко внутренностям. Он забыл убрать одну улику. Улику, которая бы просто вывела на него, если бы не удача. Подумали на другого человека, а тот не смог предоставить алиби и нанять хорошего адвоката. Чистое совпадение, ошибка следствия. Но Чона она привела в себя. Он должен быть идеальным убийцей, не позволять поставить себя в тупик, загнать в угол. У него есть цели, к которым он идет. Не достигнет их — будет таким же слабым, как и его жертвы. Мин Юнги пробудил в нем зверя. Он же заставил его и скрыться на время.

***

— Какие люди! Просто невероятно. — Хосок улыбается, хоть эта улыбка и походила на отпугивающий оскал. — Спустя, хм, восемь лет, Мин Юнги собственной персоной! Смотрите-ка, красная дорожка точно, как тебе и положено. — Ладонь указывает на то, как кровавый развод растекается по полу, смешиваясь с грязью бетона. — А ты все такой же шумный. — Голос Юнги хриплый и довольно тихий, но Чон его слышит, впитывает в себя эти интонации, которые изменились с их последней встречи. — Когда-то я сказал одному приятному собеседнику, что прикончу тебя ровно в тот момент, когда ты снова объявишься на моем многострадальном жизненном пути. — В ладони он до сих пор покручивает окровавленный нож, который исполнил свое предназначение. — Убьешь меня? — Нет. Это было бы слишком скучно. А я чертовски не люблю, когда скучно.