Бесы прячутся в божественных фресках.

Пару месяцев Достоевский провел в очередной и, несомненно, надежной тюрьме. Это была не его родная комната, но он не жаловался — главное, чтобы не гроб. Он не утруждал себя рассматриванием обстановки, потому что рассматривать было нечего: белые кубы с прозрачной поверхностью, ограничивающие связь со всем, кроме воздуха, панели управления за стеклами наверху, одиночество — все уже выучено. Он в этой клетке словно парит в небесах, и все грешное уже не касается его. Однако, наоборот, особо опасный эспер засел в самом эпицентре греха. Ведь он наедине с собой. Достоевский тратит силы только на две вещи: связь со своей организацией и сон. А после того, как в камеру напротив сажают японца, Федор находит силы улыбаться и даже смеяться. Не столько от веселья, сколько от возбужденного интереса его губы растягиваются в неприятные кривые линии. На его бледном лице, которое почти сливается с робой — он ее надевает чаще, чем завтракает, — эта улыбка выглядит не так, как на лице Осаму. Это отличие занимает Достоевского в свободные от раздумий минуты. Кудрявый детектив улыбается как смерть, играясь жизнью в пальцах, и оттого его лицо покрывается приятным румянцем. Он похож на молочный латте в этих автоматах за тридцать рублей, думается Федору. Темноволосый же по виду — давно умер, и серые блики на молочной коже дискредитируют его при малейшей попытке притвориться здоровым. Федор привык, а Осаму наблюдает за ним, как за мраморной статуей, ждет: покрывшись трещинами, рассыпется или останется недвижима навек эта статуя? Федор по виду, конечно, умер, но, вопреки всем ожиданиям Дадзая, ведет себя слишком активно. Иной раз к такому рука дернется и потянется, чтобы удержать на месте хрупкое изваяние. Достоевский думает, что это нервный тик, дабы не выдать своей догадки по глазам — демоны умеют читать мысли и не любят, когда кто-то замечает их заботу.       — Чего улыбаешься? — вопрошает Дадзай, наклонив голову набок.       — От скуки. Осаму попал в тюрьму специально. Эффективнее всего и безопаснее для других была возможность сдать Дадзая властям, посадив поближе к одному из Крыс, Небожителей или кем он там себя называет. Его греховность впервые сыграла на руку общественному благу, но ведь и грехом он свои действия не считает — так, поиск смысла жизни. Путь привел его к Достоевскому, и Осаму заходится смехом от иронии:       — Мне покаяться в своих преступлениях?       — Нет, зачем? Ты ведь уже отбываешь наказание. Осаму думает над его словами и только через пару часов молчания понимает их смысл полностью. Его наказание — видеть спящего Достоевского. Эта картина действует по тому же принципу, что и древняя китайская пытка: Дазая закопали по шею, а на макушку ему капает назойливая фигура сопящего Федора, от которой не отвертишься. День, второй, и сойти с ума уже не представляется задачей смехотворной или невозможной. Дадзай рефлекторно хмурится, когда Федор после очередного разговора «выведай-тайну-врага-и-не-раскрой-себя» надолго замолкает и кренится в сторону подушки. То ли от хитрости, то ли от отчаяния Осаму стремится заполнить тишину, и не единожды ловит на себе взгляд фиолетово-алых глаз.       — Ты ведь в курсе про мою способность? — небрежно шепчет Федор, сложив руки на груди. Да, Дадзаю про нее известно, но он молчит, позволяя Достоевскому закончить свою витиеватую мысль. — Подчинять сознание и пространство… Прелесть ведь какой бред, правда?       — Твои попытки довести меня до милосердного суицида очень лестны, — улыбается Осаму, вальяжно вытягивая ноги. Федор довольно щурится и отворачивается к тюремному соседу спиной — их разговор на этом точно закончен. А война, напротив, продолжается, и не только снаружи, но и здесь, внутри их личной шахматной доски. Осаму все ждет и никак не дождется еще одной партии, но глава Небожителей все время засыпает на поле боя, а вместе с ним засыпает и драгоценное время. Достоевский ворочается во сне. Осаму заметил это сразу, как подушка свалилась с койки Федора, не прервав этим его морфейных похождений. Достоевский разговаривает во сне. Осаму бы использовал это себе во благо, но кроме бессвязного бреда, горячих матерных речей в сторону некого Тургенева и цитат Островского из еле слышимых речей Федора ничего вынести нельзя. Поэтому детектив оставил это дело. Достоевский кричит, когда просыпается. Осаму не спрашивает его про это: Федор однажды прожег в нем дыру своими алыми стеклянными глазами, и Дадзай сошелся на мнении, что демона лучше не тревожить, когда он возвращается из Ада. Федор ведет себя как хамелеон, хотя среда его обитания совсем не менялась. Изменения происходили в нем самом, но они схожи со случайно отлетающими кусочками дорогой фрески: каждый блестит, но отдельно от других никакого смысла или ответа на вечный вопрос в себе не несет. Дадзай может с легкостью закопать себя под грудой таких частичек Федора, но вместо этого собирает пазл часами напролет. В конце концов, за этим он сюда пришел и заранее догадывался о последствиях. Скучать Дадзаю точно не давали: анализ ситуации, передача информации своим людям, контроль над сердцем, которое рисковало болезненно остановиться из-за таких нагрузок, замечания и редкие ходы Достоевского. Все это требует усидчивости. Выдавался час-второй, когда Осаму мог взглянуть на ситуации взглядом непринужденным и человеческим. Тогда Федор казался ему не старой подвижной рухлядью, а, как минимум, телом с какой-то историей в голове. Ведь познание врага — это тоже часть миссии кареглазого, о которой он не будет писать в отчете. Федор благодарен ему за это. Между ними действует негласное соглашение, по условиям которого оба узнают друг о друге ровно столько, сколько нужно. Скука превращается в развлечение, а развлечение — в романтику. Осаму не по мужчинам, но ему по вкусу Достоевский. Тот подмигивает Дадзаю иногда, он склонен списывать это на нервный тик, чтобы в глазах не читалась очевидная догадка — демоны не любят, когда их искушения раскусывают так быстро. Когда Федор засыпает, детектив не чувствует себя одиноко и не мнит себя хищником, вовсе нет. Дадзай ощущает раздражение. Уловка Достоевского до омерзения очевидна: больше спать, чтобы меньше болтать. Больше спать, чтобы больше выводить Осаму из себя и путать следы; Осаму оказывается в тупике: это все-таки уловка или блеф для настоящей уловки? То, что Федор не так прост, детектив понял давным давно, но то, что он намного живее во сне, чем все живые на планете — было открытием для темных глаз Осаму. Дадзай трет переносицу, тихо выдыхая, когда силится понять, что же такое вырисовывается на этой фреске с трудно выговариваемым названием «Фе-дор До-сто-ев-ский». Русские имена заставляют Осаму ругаться. Если они способны вызывать нечисть, то детектив поверит в это — один демон уже сидит в камере напротив и… Федор тихо рассмеялся сквозь сон. Забавная эта штука — уединение с врагом. Дадзай отчетливо видит, как Достоевский разрушился и умер, уничтожая следом других, но никак не видит в нем смерти. Смех темноволосого звучит назло нежно и спокойно. Нет, такой смех даже бодрствующий и здоровый ребенок не силах будет повторить — Федор не притворяется. Дадзаю, что всегда стремился к смерти, кажется, что судьба стала относится к нему с еще большей иронией. Осаму достиг желаемого — вот она, милосердная смерть, мирно сопит прямо напротив, но руки к ней тянутся не для того, чтобы покинуть бренный мир, а для того, чтобы эту самую смерть обратить в смысл жить. Дадзай все-таки сбрендил. Он не чувствует эмпатической тревоги, только хочет укрыть Федора, чтобы не видеть, как тот дрожит — надоело. Детектив знает, что сейчас бывшая Крыса перевернется на спину, потом на бок, потом скинет подушку, начнет хмуриться, мычать и проснется в холодном поту. Бесконечный круг по Данте. Бесконечный круг на двоих, который Дадзай не прерывает, потому что… Потому что ему приятно созерцать. Живой, желающий смерти, и смерть, дышащая жизнью. Осаму, конечно, не по мужчинам, но такой двойной суицид его вполне устроит.       — Ты снова наблюдал за мной во сне? — по интонации это утверждение, но в темно-фиолетовых глазах Федора читается вопрос. После сна его трясет так, что душа на чужое обозрение вываливается из тела. Достоевский поэтому привык спать один. Ответом последовало молчание — Осаму уже не рвется заполнить тишину. В его руках находится божественная фреска с изображением демона, и у Федора — такая же.