Часть 1
5 мая 2019 г., 19:58
На протяжении многих тысячелетий люди были вынуждены умирать, закашливаясь цветами, проводя в муках последние минуты жизни. Корни растений медленно разрастались в легких, не оставляя надежды на спасение. Но половину из тех унесенных жизней можно было спасти одним единственным признанием. Всего три слова, и человек мог бы вновь вдохнуть полной грудью, остаться навсегда вместе со своим возлюбленным.
Никто из заболевших не желал признаваться, возлагая ответственность за свою смерть на плечи другого, даже не подозревая, что в большинстве случаев любовь была взаимной.
И пусть понимание пришло не сразу, но в конце концов смертей от «неизлечимой» болезни ханахаки уменьшилось после того, как прибавилось решимости в душах обреченных.
Или так только казалось.
Именно поэтому Изуку Мидория уже несколько недель просыпается в середине ночи, задыхаясь от нескончаемых порывов кашля.
Вот только ни лепестков, ни капель крови, ни разу за эти дни не было. И он не знал, радоваться ли ему по этому поводу, или же наоборот, рыдать.
Он вновь поднимается с кровати, ступая босыми ногами по холодному паркету. За короткое время этот путь преодолевался уже на автомате и занимал не больше минуты. Дверь в ванную комнату уже не закрывалась, а свет всегда оставался включенным. По обычному прокручивает вентиль горячей воды на полную, сдвигая холодный лишь на несколько сантиметров. Переключает на душ, и залезает в ванну, устроившись у края так, чтобы горячие капли не попадали на лицо.
Это уже вошло в привычку. Вот так вот сидеть, запрокинув голову назад, обняв себя руками. Вода все еще обжигала участки кожи, но не жгла так сильно, как в первый раз.
Постепенно пар заполнил всю маленькую комнатку, а приступы кашля стихли, позволяя ему размеренно дышать.
Ханахаки… два ноль, кажется?
Да, некогда известная, но мало распространяющаяся болезнь начала, так сказать, пускать свои корни не только в лёгких жертв. Это словно ее новое ответвление, с похожими симптомами, но крайне отличающаяся от изначальной.
В отличие от нее, данную можно было замедлить, отчего жить с ней можно было почти в два, если не в три раза дольше. Но какими способами? Каждый день приходилось сидеть под горячим душем, получая на своем теле многочисленные ожоги, которые только и оставалось, что скрывать под повседневной одеждой, и не давать ошпаривать участки кожи, видные из под нее.
И даже если не было никаких цветов, корней, сковывающих тебя изнутри, все еще оставались частые позывы кашля, разрывающие горло и без лепестков.
И это было единственное, что в лучшей степени отличает ее от ханахаки.
Мидория просидел так минут пятнадцать, после чего поспешил покинуть комнату, выключив всю воду. Времени на сон осталось не совсем много, так что он в той же мокрой одежде, снять которую всегда вылетало из головы, когда все мысли заняты лишь снятием очередного позыва, лег обратно в постель.
Он накрылся одеялом с головой, стараясь заснуть, чтобы завтра сделать вид, что он самый обычный парень-подросток, не болеющей никакой дурацкой болезнью. Хотя бы чтобы мать не узнала об этом так скоро.
***
Утром, проспав часа два от силы, его застал врасплох очередной позыв непрекращающегося кашля. Посчитав, что в школе осталось учиться два дня, во время которых не будет ни одного экзамена, он все же остался дома. Кашель постепенно стих, и ему не пришлось идти в ванну. А вот все еще мокрую одежду он поспешил переодеть на новую. Еда, которую он пытался засунуть себе в рот и прожевать, лезла обратно на тарелку, так что он не стал мучить себя и отодвинул ее к краю стола. Не хотелось ни есть, ни пить, ни спать... Чем-то эта ситуация напоминала первую влюбленность, когда твое сердце стучит от одной мысли о человеке, щеки заливаются краской, и ты надеешься, что он чувствует похожее. А от волнения ты тоже не в силах ни нормально спать, ни есть, а только лежать ночами и думать, а достаточно ли ты хорош для него. Вот только влюбленность или отказ он бы пережил. А сейчас об этом можно только мечтать. И последнее, чего хотелось бы, так это в последние дни увидеть виновника, по которому тоскует его сердце, а горло неистово жжет не первый день. Сейчас бы пригодился свежий воздух, но в этой маленькой душной квартирке и окон не открыть, они выходят как раз на объезженную машинами дорогу, где находится отнюдь не столь необходимый кислород. Так что как только ему станет хуже, дверь в ванную всегда открыта, а за горячую воду он уже заплатил в этом месяце. Изуку медленно встает со стула. Его шатает в разные стороны, но равновесие все же удается сохранить. В каком-то смысле даже хорошо, что он живет в таком компактном месте, где кухня и спальня это одно и то же, а от стола до кровати шага четыре. Поэтому он преодолевает это расстояние и падает лицом вниз, тут же сгибаясь пополам от нарастающего потока кашля. Одна его рука придерживается за живот, другая же покоится на шее, словно это поможет ему уменьшить боль в горле. И чем дольше это происходит, тем быстрее к нему приходит осознание, что долго так не продержаться. Неделю назад уже было трудно скрывать это от одноклассников, а сейчас, когда есть возможность их прихода, скрыть уже не получится. Еще две... одну секунду... и его отпускает. Он с хрипом глотает воздух, стараясь наполнить легкие, и тот как кинжал проходит внутри. Это помогает. Он снова дышит, но не спешит убрать руки, потому что ему уже ни на что не хватает сил. И Изуку засыпает, проваливается в сон, в котором он не увидит ничего хорошего. Сны - воплощение того, о чем мы задумываемся, не так ли? Может поэтому в них он погибает. Так легко и быстро, не мучаясь. Потому что... он мечтает именно об этом? И просыпается уже спустя долгое время. То ли от громких стуков в дверь, то ли от новой череды позывов кашля. Иногда он мечтает наконец увидеть на своей ладони цветок, плавающий в крови, потому что это означало бы, что он будет жить. Да, с помощью операции, да, без чувств, но жить. Сейчас же ему не предоставляется такая возможность. Все, что ему дается - прожить еще несколько дней, а затем умереть в мучениях, как и сотни людей до него. Он не является исключением, которое внезапно выздоровеет. Это не прекращается. Не только кашель, но и стук в дверь. Скорее всего его телефон, который он потерял еще вчера, переполнен сообщениями и звонками от друзей, и это именно они стоят там, за дверью, пытаясь достучаться до него. Мидория даже при всем желании не открыл бы эту чертову входную дверь. Не потому, что не хочет никого видеть, а потому что, если бы он мог прямо сейчас встать с кровати, то проделал бы путь до ванны, до спасительного обжигающего кипятка, а не до пришедшего гостя. Он уже задыхается от нехватки воздуха. Уже почти не произносит звуков, но лишь потому что не в силах сделать вдох. Может, это был бы его конец, но в момент, когда перед глазами он уже почти ничего не видел от текущих из них слез, его резко схватили за плечо. Дальше все происходило слишком быстро, что казалось вечностью. Через несколько секунд он уже сидел на чем-то твердом и холодном, а сверху полились струи горячей воды. Каждая секунда длилась как минута до тех пор, пока вода окончательно не нагрелась, а комната не стала парилкой. В попытках отдышаться, он вертел головою по сторонам, ища то, что оборвало его счастливую смерть. И словно в тумане, он различал два яркий цвета. Белый и красный. Не составило труда догадаться, кто же сидел перед ним. От осознания этого даже стало как-то лучше. Он позволил глазам закрыться, а телу принять привычное положение, склонив голову к коленям.***
— Ты не отвечал на звонки... Изуку поднял голову, вытирая капли воды возле глаз. — Они беспокоились за тебя... Думали, вдруг ты простыл... — А... — он болезненно прочистил горло, пытаясь не казаться более жалким, чем является на самом деле. — А ты? Вышло все равно очень хрипло. — А я боялся, что тебя уже нет... — Шото не поднимал взгляда, оперевшись лбом на руки на краю ванны. — Неужели я так плохо скрывал это? — это была очень неудачная попытка усмешки, но вышло хотя бы произнести фразу в целом. — Очень... Тодороки поднял голову. — Шото?.. Его волосы от попадающих на них капель душа прилипли к лицу, а по щекам, прямо из покрасневших глаз, текли слезы, смешиваясь с простой водой. Вдруг захотелось прижать его к себе и сказать, что все хорошо, вот только эта ложь будет слишком очевидной. — Как... как ты понял, что меня надо отнести сюда? Под воду... — Вокруг тебя не было цветов, — он шмыгнул носом, вытирая рукой влажные дорожки на щеках. — Значит, мне не повезло. Почему то после этих слов Изуку захотелось, чтобы он не спасал его. Чтобы он задохнулся в своей кровати и не видел этот печальный вид, от которого его собственное сердце сжималось куда крепче, чем когда он впервые узнал о своем диагнозе. — Кто он? — Каччан... — Ожидаемо. Выходит, выхода у обоих нас нет, — на его лице появилась грустная улыбка. — Вот только я проживу чуть дольше тебя. — Шото!.. Рука Мидории потянулась к нему, но была перехвачена сильными руками и прижата к все еще мокрой щеке. — Прости, что не смог стать достойным твоей любви... — Прости, что им оказался я... Они еще пару минут просидели в тишине, пока Изуку вновь не прорвало очередными порывами кашля. — Ты ведь... Не собираешься делать операцию? — чуть прокашлявшись, спросил Изуку, уже зная ответ. — Конечно, нет. Возможно, на его лице появилась мимолетная улыбка, прежде, чем его начало выворачивать от нескончаемых потоков кашля, непрекращающихся более шести минут. Которые закончились слезами и удушьем. Как же отвратительно, что при ханахаки у тебя есть шансы выжить, шансы на взаимность, а при ханахаки два ноль... этих шансов ровно ноль процентов. Потому что отсутствие лепестков означает отсутствие шансов на ответную любовь. А Шото еще некоторое время сидит у недышащего тела и отхаркивает ярко-зеленые лепестки вперемешку с кровью.
