Забвение

       Он не знал, в какой именно момент запах пыли, дыма и обгорелой плоти сменился на стерильную чистоту натертых до блеска полов морга. Был формалин, который перебивал сладость, ощущавшуюся через раз. Смерть здесь пахла по-другому, не так, как на поле битвы. Она была искусственно украшенной, повседневной, и не было ничего героического в том, чтобы лежать в камере.        Питер глядел на мутное отражение, сохранявшее только силуэт и красный цвет его костюма. Он размеренно качался на паутине как маятник, уставившись в одну точку — туда, где кафельные плиты встречаются на перекрестке черных линий. В тишине слышался скрип покачивания и свое дыхание, из тихого оно превращалось в паническое. Оно было чужим в колыбельной смерти. Питер пока что не принадлежал этому месту, как Тони.        Похороны должны были состояться через несколько дней. Его костюм — чёрная тень его самого, обратная сторона монетки, что теплела в его руке. После смерти Тони он приноровился крутить её между пальцами, вдыхал жизнь своим теплом и следовал судьбой за ней. В совершенно мелких деталях. К примеру, почистить ли сегодня зубы, разговаривать с тётей или миссис Старк. Его никто не винил за молчание, и от этого становилось ещё хуже. Апатия сжирала его, заставляла полагаться на теорию вероятности при подбрасывании монетки.        Она ведь завела его сюда. К Тони.        Скрип становился сильнее, когда Питер, всё ещё не решавшийся спрыгнуть, раскачивался. Лицо от приливающей крови начало гореть. Было что-то сюрреалистичное в звуке выпущенной паутины, прилипающей к потолку. Будто бы он играл в «пол — это лава». Вот только место для игры совершенно не подходящее.        Питер не слезал оттуда, потому что это означало, что он смирился с его смертью, что он собирается отпустить его. В голову совершенно не лезли просмотренные с Недом ужастики. Питер вспоминал затертого «Золотого жука» с пугающими рассказами, тесно переплетенными со смертью. Питер ждал достаточно долго, но Тони Старк не восстал, как леди Мэдилейн. Не вернулся в обличье своей дочери, как Морелла. Питер вздрогнул, внушая себе, что слышит скрип открывающейся ячейки.        Беглый взгляд, чтобы убедиться — всё осталось по-прежнему.        Как несправедливо было сражаться с врагами из космоса, будучи супергероем, но не быть способным победить смерть.        Питер прокручивал в голове последние мгновения Тони, утирая слёзы, которые последние несколько дней стали его лучшими друзьями. С того самого момента, когда во взгляде своего Тони он не увидел узнавания.        «Это я. Питер». В этих словах заключено самое огромное поражение в его жизни.        Питер увяз в мыслях, которые никуда его не приводили. Он винил себя, но в то же время мог с легкостью оправдать. Ужасался своему замыслу, а потом видел в нём самый лучший конец их отношений.        Всё снова решила монетка, упавшая на холодный кафель с лязгающим звуком. Питер мог растянуть паутину и подобрать её, но смотревший на него снизу орел будто бы говорил «пора». Было так легко полагаться на других, даже если эти другие были неодушевленными предметами.        Питер слез почти беззвучно, не решаясь нарушить вечный покой, установившийся в этом помещении. Он и так боялся потревожить всех существующих покровителей мёртвых, что до сих пор прикрывали его, уберегая от беды. Почему-то вспоминались древнегреческие боги, в особенности Геката, под чьим покровительством он пробрался сюда. Ведь сегодня ночью была полная луна.        Сквозь ткань костюма он всё равно ощутил холод металлической ручки. Не надо было обладать огромной силой, чтобы дверца с легкостью открылась. Всё благоволило ему в этом ужасном преступлении, откидывающем всю нравственность, которой когда-либо обладал Питер.        Он никогда не испытывал влечения к мертвецам и даже сейчас, откинув белое покрывало, Питер не возбудился. Он доказывал себе, что он нормальный, ему просто надо было попрощаться с Тони. Отдать дань их отношениям, непонятным никому, кроме них. Для Питера не было этих пяти лет, что разделили мир на «до» и «после». Зато он четко ощущал последствия своего исчезновения в виде кольца на пальце Тони и маленькой девочки, в которой он не находил сходства с её отцом. Тони Старк был единственным в своем роде, и набор его генов не мог сделать хоть кого-то похожим на него.        Губы Тони были холодные. Питер заранее снял часть костюма, чтобы рука его была оголена. Он прижал два пальца к его устам, с каким-то мимолетным отвращением осознав, что они не сухие. Не смел наклониться, чтобы почувствовать отсутствие какого-либо дыхания. Его впавшие глаза, под которыми были различимы яркие синяки, были закрыты, спасая Питера от жестокого мертвого взгляда. Можно было притвориться и представить, что он спит, не обращая внимания на впавшие щеки и заостренный кончик носа. Питер в отчаянии вздохнул, из него вырвался всхлип. Он не мог обманываться. Смерть высосала из Тони всю жизнь, не оставив и намека на то, что она когда-либо существовала.        Хотелось позвать его, но вместо этого Питер молчаливо стянул костюм до пояса, ощущая на себе могильный холод. От Тони исходил стойкий запах формалина, он ещё не начал гнить. Проступала сладковатость, как остается дорогой одеколон на одежде. Питер с ужасом осознал, что забыл, как пах любимый парфюм Тони.        Шумно сглотнув, Питер наклонился к его телу. Его паучье чутье мирно сопело где-то внутри, а Питер всё равно был тревожен, ожидая чьего-нибудь прихода. Он желал этого, сам того не понимая, ведь ему было страшно остаться наедине с трупом любимого мужчины и со своими желаниями в голове.        Полка, на которой лежал Тони, не внушала доверия, поэтому Питер, покрываясь мурашками, как гнойными нарывами, решился опустить труп на пол.        Тони был мягким, из чего Питер заключил, что никакое трупное окоченение не помешает им попрощаться в последний раз. Он осторожно положил мужчину на блестящий пол. Питеру стало не по себе, когда холодная спина мертвеца коснулась его оголенной груди. В голове сразу вспыхнули картинки из курса биологии в школе, где им детально приходилось рассматривать стадии разложения животных. Он знал, что в Тони еще не было личинок, но нельзя было отогнать столь мрачных мыслей.        Он был съеден печалью и трагической любовью к Тони Старку, который теперь покоился, прижавшись к груди Питера, а в ней гулко билось сердце. Питер гладил его по волосам, убаюкиваемый знакомыми изгибами, водя по ним пальцами. Борода его сделалась жестче, а волосы наоборот — как казалось Питеру — мягче. Его правая сторона обгорела, и Питер старался не прикасаться к ней, желая побыть со своим любовником наедине. Без ужаса пережитого.        Питер осмелился прикоснуться губами к его шее, чтобы не поймать пульса и не суметь оставить яркий засос. Язык скользнул по выступающей вене, и Питер дернулся сразу же от горького вкуса. Сладкий запах был всего лишь приманкой, реальность была куда жестче.        Ему пришлось оставить свои ласки, чтобы положить Тони на пол, а самому перебраться вперёд. Он встал, возвышаясь над мужчиной, и сел на колени рядом с ним, снова дотрагиваясь до тела. Его больше не пугал холод и неподвижность, Питер всё же узнавал Тони, его тело, поэтому страх отступил, пробуждая желание.        — Простите, мистер Старк, — Питер повторял эти слова, ложась спать, и теперь, сидя перед ним с полустоящим членом. — Я не знаю, как мне жить дальше, когда вас больше нет. Я просто... Хочу попрощаться.        Питер костяшками пальцев подхватил слёзы, рассматривая, как они стекают. Он опустил эти руки к груди Тони, осторожно прикасаясь к его погасшему реактору. Питер, кажется, не прекращал плакать, потому что тело его сотрясали всхлипы.        Дрожащими губами он прильнул к синим губам Тони, обхватил его за челюсть, раскрывая рот, чтобы проникнуть языком. Он прошелся по кромке зубов, пытался расшевелить язык Старка, но тот был тряпичной куклой в его руках. Поцелуй был односторонним, без всякого сопротивления, и совершенно не удовлетворил его. Питер не злился, прекрасно всё понимая и не забываясь.        Его тошнило от резкого запаха, но он продолжал покрывать лицо Тони короткими поцелуями, даруя ему немного тепла. Единственное, что Питер мог сделать для него. Он сплел свои пальцы с его пальцами, сжал второй рукой, чтобы Тони не смел отпускать его.        Член болезненно упирался в бедро Тони, Питер удобно уселся на его коленях, не отстраняясь от тела. Он думал о том, что свежий Тони Старк, не пропитанный химикатами, был бы намного вкуснее. Здесь Питер лишал себя всяких удовольствий, довольствуясь одними лишь поцелуями. Он засасывал мягкую посиневшую кожу, зарывался носом в живот, ощущая запах и краем глаза замечая обгорелую плоть. Питер отодвинул руку Тони, ему было не по себе от напоминания о том дне.        Каждое преступление требует стен, которые укрывают от чужих взглядов. Питер закрыл глаза, чтобы укрыться и от своего взгляда. Он ведь вздрагивал каждый раз, возвращаясь к лицу Тони, а с закрытыми глазами было легче целовать его. Его поцелуи становились настойчивее, он больше не был аккуратен, обхватывая лицо или руку Тони. Он водил ею по своему лицу, томно вздыхая от каждого движения бёдрами. Это будет его первый раз, подумал Питер, когда холодная рука Тони встретилась с его животом, быстро поднимавшимся и опускавшимся от тяжелого дыхания Питера.        Лобковые волосы Тони неприятно царапали язык, когда он, морщась, провёл языком от пупка до его лобка по курчавой черной дорожке. Член Тони был таким же холодным, как и всё остальное тело. Питер мог ещё на что-то рассчитывать в первые часы после смерти, но теперь организм Тони не реагировал на привычные ласки. Питер взял его член в кулак, оголил спрятанную головку, и осторожно лизнул её. На вкус было намного лучше, чем остальное тело. Питер быстро привык, вбирая вялый член себе в рот. Он упорно сосал, помогая себе руками и злясь каждый раз, когда член Старка с неприятным звуком шлепался об бедро. Питер вскоре оставил это дело, напоследок чуть прикусывая член посередине, как любил Тони при жизни.        Питер выпрямился, и взгляд его скользнул между ног, которые он раздвинул. Член он уложил в сторону и теперь нерешительно переводил взгляд со своих двух пальцев, смоченных в слюне, на задний проход Тони. Омерзительно, но в то же время прекрасно. Питер знал, что всеми фибрами души желает напоследок слиться с любимым, пускай один из них ничего не ощущал. Эрос и Танатос.        Он думал, что был готов к неприветливому холоду внутренностей Тони, но к такому вряд ли можно было быть готовым. У Питера остался горьковато-сладкий привкус во рту. Он сглатывал желчь и продолжал всовывать в Тони пальцы. Тот был безумно тугим, даже Питер не был таким, когда впервые попробовал сунуть в себя один палец. Внутренние стенки Тони были покрыты какой-то слизью и на ощупь оказались ледяными. Питер вжимал подушечки пальцев в его задний проход, шевеля ими внутри. Не было никакого сопротивления, кольцо мышц не сжималось, поэтому вскоре анус Тони был расширен до нужных ему размеров.        Питер по-быстрому стянул костюм до колен и раздвинул ноги Тони шире. Он дышал через рот, облизывая пересохшие губы со вкусом мертвого мужчины, и удивляясь, к какому удовольствию и забвению мог привести его Тони даже после смерти.        Он сплюнул себе на руку, растирая слюну по дергающемуся члену — разительное отличие после вялого члена мистера Старка. Его член был горячим, и холодную ладонь опалило, когда он сжал себя. Стон получился громким, отраженным от стен морга, и вернулся пугающим эхом. Питер любовно погладил волосы Тони, пристраиваясь к его анусу. Такой контраст температуры всколыхнул его возбуждение. Питер становился жадным, проталкиваясь внутрь Старка, который дернулся от грубого толчка внутрь.        Экзальтация Питера достигла невиданной вершины. Ощущать себя внутри него было искушающе. Грязное удовольствие сплеталось с ужасом, какой возникает, когда видишь мёртвых людей. Его страсть разгоралась не от уверенных толчков, а от осознания, что это их последний раз. Тони не сжимался вокруг его члена, вбиваться в него было хуже, чем дрочить в кулак, потому что анус его расширялся под член Питера. Шлепки и пыхтение Питера разбавляли странные звуки, выходящие из Тони с каждым новым движением — он то ли пищал, то ли пытался простонать. Сначала Питер замер, оставаясь внутри мужчины, и смог заставить себя пошевелиться лишь спустя минуту. Он снова заплакал, цепляясь за плечи Старка, неаккуратно натягивая его на себя и прося прощение.        Его перепады настроения укрепляли в нём мысль, что стоит довести дело до конца, что нельзя оставлять Тони, не завершив начатое. Чтобы придать их соитию немного жизни, Питер, уткнувшись лбом в ямочку между ключицами, сжал член Тони. Он входил в него, больно упираясь коленями в линии на полу, ожидая после уродливые выпуклые узоры. Его ритмичные толчки сотрясали мёртвое тело, с него самого от плеч до ягодиц градом сыпалась дрожь, слюна стекала из правого уголка губ, капала на Тони, когда Питер в порыве страсти обронял стон. Он покрывал Тони собой, как игрушкой двигая его членом. Сжимал его слишком крепко, дергая вверх, отчего его тело будто бы добровольно насаживалось на член Питера. Он начинал получать удовольствие, врезаясь в упругие и после смерти стенки, пытаясь протолкнуться до простаты. Головка его упиралась во что-то мягкое, но из-за отсутствия какой-либо реакции мёртвого организма Питер не решился предположить, что это была она.        Живот его дергался от учащенного дыхания в преддверии оргазма. Его нервы сплетались в огромные узлы, которые с каждым толчком приближали блаженное удовольствие. Пальцы его руки были ледяными, несмотря на трение члена Старка. Он накрывал холодными пальцами свое лицо, облизывал их, ускоренно двигая бедрами и ощущая опустошающую усталость.        Он вышел из Тони, додрачивая себе, сжимая у основания головки, царапая уздечку короткими ногтями. От мимолетной боли всё его тело напряглось, он прогнулся в спине и перед замиранием вставил член в Старка наполовину, чтобы излиться в него, заглушая стон прикушенной губой. Он смотрел на пульсирующий член, пока не нашёл силы двинуться, чтобы тут же увидеть, как молочно-белая жидкость стекает по зеленовато-синему бедру Тони.        Питер обхватил свои колени, наблюдая. Он сидел неподвижно минут десять точно. Его распирало от отвращения к себе и зрелищу, что предстало перед ним. Питер знал, что стоит ему отсюда выйти, как его вывернет наизнанку. Не здесь — он не хотел осквернять временное пристанище Тони и то, что сейчас между ними произошло. Он мог только плакать, обвиняя себя во всем — от его смерти до спермы, вытекающей из зада. Ему пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы вытереть омерзительные улики, оставляя большую часть в заднем проходе Тони. По крайней мере он оставил частичку себя в нём, а вот Старк не оставил ему ничего, кроме наследия, которое нужно было охранять.        Конечности онемели, поэтому натягивать костюм было трудно. От Питера пахло потом и формалином, на языке всё ещё оставался сладковатый вкус мёртвой плоти. Смерть пропитала его насквозь, приглашая проследовать дальше, но Питер отказался, отвернувшись от трупа. Это было слишком заманчиво. Питер решил, что будет двигаться дальше, иначе закончит здесь же. Не как герой, а как трус, которым Тони Старк вряд ли бы гордился. А гордился ли он им сейчас, после уничижающего изнасилования? Питер покачал головой — он и сам не мог разобрать, какие чувства испытывать к совершенному поступку.        Питер с трудом, потому что тело его ослабло от оргазма, поднял Тони, любовно укладывая его на полку. Он окинул его беглым взглядом, накрывая тело, но останавливаясь на лице. Сердце его замерло, когда он наклонился, чтобы в последний раз коснуться его губ. Он ощутил воображаемый трепет, ласково разлепляя губы — никакого варварства, что нисходило на него ранее. Так целуют покойников в лоб перед всеми, только Питеру было даровано преимущество, позволено больше, чем его законной жене. Питер был пауком, а Тони его уставшей жертвой, убаюканной навеки в перламутровом сплетении паутины. Он поймал его в сети, через поцелуй всовывая в рот Тони монетку, которая жила за него всё это время.        Все следы были убраны, морг вернулся к изначальному покою. Раздался скрежет паутины, но на этот раз Питер не раскачивался на потолке. Он открыл прямоугольное окно, натягивая на себя маску, и выскользнул из него, даже не обернувшись.        Когда он снова увидит Тони, он не проронит ни слезы.