Правила тишины

Тяжело дыша, он стоял посередине затемнённой комнаты. В ней не было ламп, не было столов и стульев. В этой комнате было невозможно темно и душно. В этой комнате ему было неуютно. В этой комнате было слышно только его неровное дыхание и странный протяжный скрип скользких половиц под босыми ногами. Двумя шагами он преодолевает расстояние до центра комнаты, тихо оглядывается, видя позади себя лишь холодную темноту. Ни окон, ни дверей. В комнате невероятно темно, но он все равно различает блёклым силуэтом свои подрагивающие ладони и что-то сидящее впереди него ровно на полу. Горло пережимает острой нехваткой воздуха, а в грудине собирается липкая тревога. Что-то из темноты смотрит на него, тянет когтистые пальцы. Точно такие же пальцы, как и у него. Бледные, длинные, с мягкими аккуратными ногтями, но запятнанные отдающей железом кровью. Его мутит и выворачивает наизнанку. Он пытается кричать, вцепившись в чужие руки, сомкнувшиеся на его шее. Он бьётся в колючей агонии, пытаясь выплыть из омута. Его до дрожи в коленях и до мучительной судороги пугает шёпот где-то у затылка. От холодного зловонного дыхания тошнота снова подбирается к сдавленному горлу. Нет сил кричать. Нет сил звать на помощь. В рёбра бьётся с отчаянием сердце; лёгкие, не в силах развернуться для глубокого вздоха, сжимаются и горят жгучим огнём глубоко под кожей. Он всё задыхается, пока мутное сознание улавливает обрывки чужого голоса. Его собственного голоса. И чей-то ещё. — Осаму… Осаму… Жалкий, ты такой жалкий… — Осаму… Дазай! Дазай! — Эй, проснись! — Осаму! Дазай медленно открывает глаза. Спутавшиеся и развязавшиеся бинты передавливают шею, затрудняя дыхание. В горле скребётся невероятно колючая боль. Осаму часто моргает, смахивая с ресниц липкие слёзы и пытается сфокусировать сознание и взгляд на нависающим над ним человеком. Его замечательный и ласковый, как большая дворняга, друг с литературного факультета выглядит ужасно напуганным. — Ты кричал, Дазай. Как ты себя чувствуешь? Дазай неопределённо вздыхает, пытаясь поднять ватные руки и отцепить от себя бинты. Тело не слушается, сердце всё ещё глухо и тревожно бьётся в груди. Это был просто кошмар. Просто кошмар. Кошмар. — Голова трещит так сильно, что я сейчас просто взорвусь, — голос Дазая не похож на его обычно мягкий и приятный. Отдаёт страшным хрипением, будто бы его действительно душили. Каждое слово — болезненный ожог. Замечая слабую возню с бинтами, Ода вздыхает. Он помогает отцепить от шеи холодные и насквозь промокшие от пота повязки, давая Осаму свободно вздохнуть. Его дыхание подозрительно отдаёт нездоровой сухостью. Ода, переполненный смутными догадками, прикасается тёплой ладонью ко взмокшему лбу Дазая, незаметно-нежным жестом отодвигая спутавшиеся прядки от лица. Осаму весь дрожит и неровно дышит, будто всё ещё оставаясь частью сознания в своём страшном сне. — Ты весь горишь. Кажется, тебе не идут на пользу прогулки под проливным дождём, Дазай. Дазай, усмехаясь, ласковой лисицей трётся горячей щекой о ладонь Оды. — Я просто пылаю от любви к тебе, Одасаку, — получает щелчок по носу и лающе посмеивается, — А ещё больше воспылаю, если ты принесёшь мне хотя бы глоток воды. Расцелую в обе щёки! Сакуноске тихо закатывает глаза, поднимаясь с кровати Дазая. Засидевшись до утра за рукописью, он заметил неладное, когда Осаму начал ворочаться на своей кровати, что-то шептать, а потом и вовсе глухо вскрикнул и затрясся будто бы от асфиксии. Напугал и ещё как. Причина кошмара теперь же была предельно ясна — этот дурень умудрился пройтись под дождём, нараспев читая поэмы на французском ему под окном, а через день слёг с сильнейшей лихорадкой. Ну что за человек. Одасаку помнит Дазая шумным и ярким, как ветер, гуляющий в сочной жёлтой листве в середине октября. Он знает, что его сосед по комнате обладает очень непростым характером, кучей тараканов и скверным чувством юмора. А ещё Ода знает, что они безобразно сильно друг в друга влюблены с самого первого курса. — Все розы были слишком алы, — каркает со своего места Осаму, приподнявшись на локтях и откинув в сторону смятое одеяло, — Плющи — решительно черны, — с благодарностью тянет руки к прохладной бутылке воды и делает паузу для большого глотка, — Ма шер, примите участь в малом, меня избавьте от хандры. Сакуноске удерживает себя от желания во второй раз закатить глаза. За три года он привык к подобному поведению Осаму. Это была его особенная фишка, собирающая вокруг себя толпы восторженных слушателей. На французском поэмы и стихи Дазай читал разве что только ему. — То небо было слишком сине, свеж воздух, море зелено, — прочищая горло, продолжает Дазай, будто бы не он здесь загибается от температуры и рези в горле и глазах, — В меня вселилась грусть отныне — от Вас подвоха ждать должно. Одасаку проводит взглядом театральную постановку в лице одного единственного Дазая, который драматично приложив руку к своему лбу, хватается за мятую рубашку на груди. Закрадываются новые сомнения о том, что этот безбожный и наивный дурак научился мастерски симулировать здорового человека. — Падуба листьев блеск зеркальный, самшита глянец нудит глаз, полей бескрайних зной сусальный, — Ода уходит ещё раз, с улыбкой вслушиваясь в напрочь охрипший голос Дазая, и роется в потрёпанных временем ящиках на кухне. Кажется, с прошлой простудной вылазки Дазая у них оставались кое-какие простенькие противовирусные и жаропонижающие. Этому чудовищу нужно как можно больше сна и спокойствия в шебутной жизни, но никак не распевание грудным голосом поэм под проливным дождём в середине осени. — Всё утомляет… кроме Вас! Ода с кухни слышит, как Осаму трагично валится на подушки и точно представляет, как тот ворочается на кровати, подбирает под себя одеяло и сонно моргает. Большой ребёнок. Меньше всего на свете Дазай был похож на студента третьего курса на литературном факультете. Больше всего был похож на взрослого ребёнка, который так и не сумел до конца выбраться из своей тёмной комнаты без дверей и окон. Потерянный малыш Осаму нуждался в бесконечных капризах и большой любви. Всё это мог ему дать Ода. И отдаёт всего себя без остатка. Как и сейчас. По возвращении с кухни треплет ластящегося больного двадцатидвухлетнего ребёнка по волосам, помогает запить горсть не слишком съедобных лекарств. — Горько. Невкусно и грустно, — причитает капризным голоском Дазай, подбирая ноги и морщась от количества выпитых таблеток. Хватает цепкими пальцами Сакуноске за руку и возвращает ту на свою голову. — Потерпишь. Ты большой мальчик. — Не потерплю. Утешь меня! Третье желание закатить глаза, как и первое, Ода решает не игнорировать. Решает про себя, что этот нудный учебный день он пропустит, ухаживая за парнем, который периодически напрочь забывает даже расчесаться перед выходом на улицу. Это забавно, ведь Дазай достаточно аккуратный и чистоплотный, но периодически банально перестаёт заботиться о самом себе. Сакуноске уверен, что этот балбес проигнорировал вчерашнюю весточку от воспалённого иммунитета и снова прошёлся по улице в распахнутом пальто без шарфа и шапки. Нынче осени в Японии ледяные и немилосердные к склонным к саморазрушению любителям поэзии и горячего какао с кучей сливок. Осаму, хитро поглядывая на сдавшегося на его милость соседа, думает о том, что у него просто нечеловечески щемит грудь от нежности и любви к этому человеку. Одасаку похож на большущего, доброго и бесконечно тёплого пса. К нему хочется прижиматься, прятаться в его прокуренных тяжёлым табаком рубашках, забираться к нему в кровать и шипеть злобной змеёй на посторонних людей. Осаму был жаден до внимания, а особенно до внимания одного человека. Осаму обожал полные приятной тревоги рукописи Сакуноске, жутко ревновал, когда того звали распить пиво или чего покрепче без ведома Дазая. Тихо бесился и лез кусаться. У них странные отношения. Это отношения, больше напоминающие возню отца-одиночки с дурным ребёнком, которого хлебом не корми и дай сунуть голову в духовку. Одасаку действительно приходилось буквально вытаскивать за шкирку Дазая с того света как нашкодившего котёнка. Первые пару лет Ода много пил, курил и мало спал после того, как обнаружил болезненную тягу Осаму к самоубийствам в начале их знакомства. Отбирал у него таблетки, сходя с ума внутри себя от совершенно детской обиды в медово-карих глазах, бил по рукам и выкидывал бесконечные запасы дешёвых лезвий, тянул за локоть, когда он порывался сунуться половиной тела в открытое окно на десятом этаже. Сакуноске долгое время было нехорошо после того, как он однажды пришёл в их общую комнату в тот момент, когда Осаму с шаловливой улыбкой и затянутой на шее петлёй делал шаг вперёд с края табуретки. Только неведомым чудом Одасаку успел разрезать ножом верёвку, подхватить на руки задыхающегося парня с синеющей шеей и отхлестать от души по щекам. Кажется, в тот момент он постарел на пару десятилетий и заработал нервный тик. Впредь Осаму был осторожнее. Играючи вскрывал кухонным ножом вены вдоль, расхаживал по краю крыши высотки и безотказно мешал алкоголь с антидепрессантами. Он бы рано или поздно шагнул в объятья крылатой Смерти, если бы в его жизни не было так много Сакуноске Оды. Он называет в своих поэмах Одасаку солнцем и своим нежным светом, опаляющим мысли о смерти. Он бесконечно влюблён в его мягкую щетину и совершенно простой и прямой как рельса нрав. Кажется всегда серьёзным, но отчего-то потакает капризам и даёт себя любить так сильно, насколько способен любить вообще человек, предпочитающий между делом войти в петлю или сыграть вечерком в русскую рулетку. Дазай позволяет себе очень много с этим парнем. Как и сейчас, бессовестно пользуясь своей слабостью, тянется, чтобы ткнуться по-кошачьи холодным носом в его тёплую ладонь. Ехидно посмеиваясь, даёт сдёрнуть с себя сырую рубашку и укутать в мягкую водолазку Сакуноске. Украдкой прижимает тёмный рукав к носу, чтобы долго-долго вдыхать не сумевший до конца отстираться запах простого, но очень свежего парфюма. Подарок Осаму на Новый Год. Сакуноске чересчур заботливо кутает Дазая в одеяла, чисто на автомате наклоняясь поближе, чтобы встретиться своей слегка колючей щекой с мягкими и горячими губами. Он так засиделся за компьютером, что не успел ещё сделать себе чашечку смертельно сладкого кофе и, наконец, сбрить трёхдневную щетину. А теперь возился с большим ребёнком-суицидником, сохраняя в памяти его нежный и хриплый шёпот: «А ты знаешь, что я люблю тебя?». Осаму нужны лекарства, много внимания, пушистые одеяла и, пожалуйста, Одасаку под боком прямо здесь сейчас. — А давай ты никуда не пойдёшь и полежишь со мной? — невинно хлопая глазами, вопрошает Дазай, снова предпринимая попытку прижаться поближе к сидящему на краю кровати парню. Взглядом, полным щенячьего обожания, обводит чуть растрёпанные медные волосы, тихонечко умирает от ответной нежности, проскальзывающей в лазуритовых глазах напротив. Одасаку сдаётся практически сразу, мученически вздыхая. Осаму ухмыляется. Щенячьи глазки работают безотказно. Хитро-хитро щурится, отодвигается на другую часть кровати и приглашающе поднимает своё одеяло. Сакуноске остаётся только смириться со своей участью быть нянькой невозможного чудовища и мягко проскользнуть к нему под одеяло. У него странный сосед. И бойфренд странный. Как будто он станет меньше от этого его любить, хах. Осаму не скрывает своего торжества, когда нагло придвигается вплотную, закидывает ледяную ногу на Одасаку, а сам прячется у него на груди. Практически вибрирует от пальцев Сакуноске, зарывающихся в его волосы. Тело бьёт лёгкой судорогой, голова раскалывается на тысячи маленьких ноющих Осаму, нестерпимо хочется прекратить естественные попытки своего иммунитета сварить его заживо. В горле до сих пор неприятно горько от выпитых таблеток, свербит и царапает, нос начинает потихоньку закладывать. Желания жить не прибавилось бы, если бы он не прижимался к Оде, сжимая его в руках, как большого плюшевого медвежонка. Млеет и от мягких поцелуев в макушку, сипло мурлыкает, когда большая и шероховатая ладонь гладит его обнажённой шее без бинтов — знак бесконечного доверия. Дазай всё чаще снимает бинты, когда они остаются наедине, всё чаще зовёт в душ за собой, всё чаще сам приходит и нагло пробирается по ночам под одеяло к Одасаку. Одасаку думает, что на выходных он устроит встряску своему соседу, и они сдвинут уже наконец кровати как нормальные люди в отношениях. Правда, он ещё не знает, что от этого у Осаму не уменьшится желание перетягивать на себя одеяло во сне и прижиматься к нему так, будто он мог в любую секунду исчезнуть. — Хочу, чтобы ты мне сварил вкусный куриный супчик и прочитал сказку, — ворчит со своего места сонно Дазай, напрочь разомлевший в руках Оды. — Я подумаю над твоим заманчивым предложением, — Осаму затылком чувствует улыбку Одасаку и незамедлительно покрывается мурашками. Какая досада, это же ведь потрясающий шанс поприставать к нему, добиться замечательно-восхитительно краснеющих щёк на этом серьёзном личике! Сил не было никаких, правда. Дазая медленно, но верно клонило в сон. Он прижимается носом к тёплой шее Сакуноске, пробирается руками под его футболку, чтобы оставить прохладные ладони на пояснице. Ему можно всё — и даже чуточку больше. Поглаживая задремавшего Осаму по спине, Ода и сам проникается желанием наконец отдохнуть. Сегодня ночью он наконец закончил черновик своей рукописи, хотелось поскорее показать его Дазаю. Но позже. Когда тот перестанет капризничать и проситься на ручки. Сейчас Сакуноске позволяет себе прикрыть глаза и, чуть поворочавшись, провалиться в мягкий сон без сновидений. Сопящий под боком Дазай, которого больше не обуревают кошмары, заставляет сердце сжиматься от невероятных чувств к этому человеку. Когда он вообще успел так напрочь втрескаться в это чудовище? Кажется, это было очень давно. Но вот они здесь, жмутся друг к другу в тесной кровати, не рассчитанной на двух здоровых детин под два метра ростом. Прижимаются, как коты и едва дышат. На улице за окном начинало потихоньку светать, погрузив город на самые мгновения в трепетную предрассветную тишину. В этой тишине была своя прелесть.