Белый-синий-белый

— Могу ли я? США не договаривает. Глотка разрывается лоскутными лентами в потребности продолжить, но ни звука не срывается с его уст. Просто каждое из слов кажется недостаточно точным или, наоборот, настолько проникающим в суть, что даже неуместным, и нет шанса выразиться верно. Нет шанса сообщить о собственном сожалении, когда оно прямо здесь, сейчас, встаёт комом в горле. Потому что это слишком неподъёмно для его фальшивого языка, и Америка явственно чувствует, как перекрывает гланды. Шершавое и фактурное, оно скользит за кадыком, пока он откашливается в судорожно сжатый пальцами платок. Сминает его в кулаке крепче, лишь бы не показывать пятна. Кровь. Единая Россия смотрит на него невозмутимо, вполглаза. Будто и вовсе не замечая слабости размером со всё государство. — Взглянуть на усопшего? — бросает ЕР совершенно прямолинейно, и Штатам хочется ударить его наотмашь. Он, впрочем, находит в себе силы лишь кивнуть. — Не думал, что кто-нибудь проявит интерес к останкам. Всё-таки данное мероприятие не обладает духовностью, сам понимаешь. А США не понимает. Он видит перед собой людей: дам, задыхающихся в узких эксклюзивных платьях, и их кавалеров, потонувших в светских беседах. Слышит как игристым шампанским текут предложения, как срывают выбеленные зубы со шпажек голубой сыр. Хруст грецких орехов проходится по разуму оглушающе громко, а напряжение лопается, точно виноградная кожура. Канапе-канапе-канапе. Каждое небрежное движение, каждый неуместный вздох Америка ловит столь отчётливо, что впору плакать. Правда, слёз нет ни на одном известном здесь лице — жалость ведь портит гостям макияж и плохо отмывается в химчистках. Конечно, Штаты их не понимает. Но ему и не надо. Будь его воля, он бы просто сдал всю эту богему на опыты. Ножка бокала хрустит в его руках и не падает, только потому что он пальцами зажимает место разлома. — Верно, — собственной голос натянут и вежлив. — Соблюдение формальностей утомляет, не так ли? Формулировка, выбранная им, — безукоризненное участие. Только Единый, читая между строк, на его тщательно скрываемое бешенство ухмыляется. Тонко, даже не уголками губ, а просто напрягая скулы и щёки. У Америки в ответ на его мимику почти дёргается глаз: он чудом успевает затормозить нервный тик, так как привычных очков на переносице у него нет. Он, в отличие от остальных, проявил уважение к происходящему и решил в это раз не прятать своих намерений. Своей отражённой души. — Приятно, что ты спросил, — как ни в чём не бывало продолжает ЕР, хотя самому ему, очевидно, всё равно. Они оба уж точно не беспокоятся друг о друге. — Положение наше оставляет желать лучшего, всё-таки такая потеря. Впрочем, не помянуть его нормально мы не могли бы. Поэтому вот, как можем, как можем. Ага, собрать подобный парад лицемеров ещё нужно постараться. — Это действительно достойно, — чаша фужера чуть наклоняется в сторону, и он опускает руку ниже. — но что же насчёт моей просьбы? — Его трупа здесь нет. Мелкий хрусталь впивается в подушечки пальцев, разрезает кожу крошкой. Почти той же, которой сыпется банкетный зал в глазах у США в тот миг. Бессилие наливает плечи, и Америка вдруг оказывается не против очутиться близь столиков. Схватиться за край дерева, обхватить знакомого за локоть, опереться о стену — что угодно, лишь бы не упасть сейчас, тут же. Кажется, замертво. — В смысле «нет»? — интонация не то что бы удивлённая, просто он вдруг опускается до хрипа и всем корпусом клонится вперёд. Очевидно, выдаёт себя с потрохами. Было бы ещё не плевать. — Гроб. Прямо за тобой, в конце зала стоит гроб. Так какого чёрта ты городишь? Америка переступает грань: аура, заставляющая людей дрожать, взрастает за его спиной, пока каждое слово звучит, как резкий толчок в грудь. Он даже клацает зубами в конце, не в силах сдержать обжигающее презрение. Сложно лавировать в формулировках, когда перед тобой стоит тот, кого ты считаешь самым отвратительным проявлением человечества. Трудно заглядывать в те глаза, чей обладатель упивается новообретённой властью и, не скрываясь, топчет под подошвой кости предшественника. Невыносимо думать, что кто-то подобный смеет насмехаться над тобой. Нет и нет. США будет сколь угодно любезен, но своего не опустит. Единый, впрочем, кажется оторопевшим от его реакции. Наверное, в его планах не было вступать с Штатами в конфронтацию: он наверняка рассчитывал на безупречные манеры страны. Америка ведь никогда не высказывался открыто, будь перед его лицом хоть трижды злейший враг. Всегда в его запасе находилось менее острое высказывание, более завуалированная неприязнь. Мастер слова с опытом в двести лет — любая ситуация была под силу на его острый язык. Только сейчас США не собирался отпускать реверансы. Потому что человек перед ним прекрасно понимал ситуацию, а особенно, последствия собственных слов. Заставить схлынуть краску с его лица, впасть в унизительное отчаяние и дать слабину. Шоу обещало быть фееричным, только Штаты участвовать в чужой пиар-компании не желал. И не обязан. — Вообще-то, я говорю правду, — заминаясь, всё же гнёт ЕР свою линию. — Гроб перед тобой нужен лишь для вида. Так же, он пуст, — США больно режет глаза от этих слов, а Единый, видимо, не почувствовавший ответной волны гнева, смелеет. — Это всего лишь декорация. Фальшивка, подделка, бутафория, понимаешь? С каждым словом он торжествует всё больше: осознаёт, как глубоко впивается эта информация в Америку. А ему ведь в радость. Почему бы и не унизить своего врага? Пусть и на похоронах собственного государства. Штатам же кажется, что ещё секунда и он проломит кое-чьей пустой головой стол. Размажет то, что должно называться мозгами, по лаковым плитам прямо на глазах у гостей. Он даже набирает грудью воздух, чтобы броситься вперёд, но ЕР спасают. Кто-то зовёт его из другого конца зала, и Единый уходит, не попрощавшись. США, что удивительно, не пытается его догнать. Хотя бы потому что секундное марево сходит с глаз, и он понимает, что ЕР этого не стоит. Слишком необдуманный и мелкий для страны шаг. Месть нужно подавать холодной, а воплощениям стран преподносить её исключительно на политическом блюде. Вот уж где будет в сто крат больней. Да. Из яростно-предвкушающих размышлений его выводит звук битого стекла. Чаша бокала вместе с частью ножки закономерно падает, когда он ослабляет хватку пальцев. Капли Кристалла от «Louis Roederer» заливают пол, не касаясь лакированных ботинок. В шуме классической музыки звон почти не заметен, лишь несколько рядом стоящих человек с вопросом скользят взглядом по Америке. Он не отвечает, встряхивается и подзывает официанта, отходя в сторону. Прислониться к одной из колонн, прикрыть глаза — может, совсем ему не по статусу, но зато помогает прийти в себя. С другой стороны, Штаты охватывает апатия. Что он здесь делает, на этом празднике смерти? Он ведь впервые за много лет пришёл куда-то не для галочки. Не потому что надо засветиться или заработать плюсик в глазах публики, а потому что сердце ноет и болит. Кровью обливается. США вздыхает и закашливается именно в тот момент, когда рядом с ним появляется миниатюрная фигурка. Он бы даже не обратил на неё внимания, если бы до его плеча не дотронулась чужая рука. Приходится очнуться и в очередной раз за день удивиться — перед ним Беларусь собственной персоной. Образ её траурен и неотразим, но неброский макияж не в силах скрыть заплаканных глаз. Точно так же, как и выражение искренней боли на лице. Это наблюдение, что странно, пронзает Америку ясным пониманием и отголоском тепла. Грудную клетку мгновением колит. — Прими мои соболезнования, — говорит он первым, только чтобы что-то сказать. Так как Беларусь, нервно заламывающая руки, похоже, делать этого не собирается. — Да, — она с осознанием моргает и запинается, — с-спасибо. Он вглядывается в её беспокойное выражение лица и хмуриться. Смелости стране напротив явно не хватает. — Я-я, — после минутного молчания она собирается с духом и вдруг прытко берёт его за предплечье. Хватка Беларуси цепкая и вместе с тем отчаянная, будто в последнем шансе. — Я слышала ваш разговор с Единым. — И? Внутри Америки всё стремительно холодеет. К чему это? С чего бы она решила подобное прокомментировать? Вопросы застревают в горле вместе с предательским першением, но он лишь яростней комкает платок в кулаке. — Брось, — она точно льнёт к нему. Нет, фактически между ними по-прежнему есть дистанция, только всё её тело пропитано одной просьбой. Одной мыслью. Одним порывом. — Незачем пускать мне пыль в глаза. Я знаю, где он находится. Зубы отдают давящей тяжестью. Он с некоторым запозданием понимает, что стиснул челюсти до боли. Ах да, как же. Это ведь потрясающе. День сегодня оказывается насыщенным. Новость за новостью, одна лучше другой. И славяне, точно ради него самого, стараются изо всех сил: вытягивают мучительную интригу из каждого слова и просто замечательно давят на больные места США. Очевидно, забавляются. Весело, наверное. Штаты зажмуривает глаза. Он ненавидит их, ненавидит, ненавидит. Эта кучка русскоговорящих лично ему, на самом деле, ничего не сделала. Торговалась только в своих интересах, накручивала чужую паранойю до максимума и подталкивала кое-кого на абсолютно тупой, ведущий в никуда путь. В реалиях государств подобное считалось так вообще мелкой игрой, совсем не значительной. Мало ли, как и кто воздействует друг на друга? На политической арене использовали любые средства для достижения цели. А эти и вовсе были, так, пустяками, недостойными внимания крупицами. Но именно этих людей слушал он. Именно им он верил, в них искал поддержку. А они? Позаботились ли они о нём? Оправдали высший дар, вверенную в руки власть? О нет, они просто свели его в могилу. В этом было дело. Америка же в ответ чувствовал себя уставшим, ранимым и злым. Обида, неутолённая жажда мести пылала в груди. Россия, его Россия был мёртв по их вине. — И что дальше? — спрашивает США её, больше не ощущая связи между ними. Он вспоминает как мгновение назад сочувствовал Беларуси. Пропащей стране, хрупкой девушке, у которой недавно скончался брат. Единственный дорогой ей человек, кто хоть как-то помогал выжить в этом большом и страшном мире. Кто любил её. А теперь Штатам думается, что Беларусь могла быть с другими заодно, и вся эмпатия к ней неумолимо тает. Ведь брата она не уберегла. — Ха, — милое лицо кривиться устало и иронично. Беларусь, будто бы откровенно разочаровывается в его реакции. Но не то что бы он собирался показывать кому-либо раздрай в душе. Злость ещё можно. Злость по поводу умершего у всех разная. Боль, вот в чём соль, одна. — Ты опять играешь. Опять делаешь вид. — Не понимаю, о чём ты. — Да, только здесь мы с тобой находимся по одной причине, — она отзеркаливает его усмешку, хоть и выходит иначе. Более неуверенно и, право слово, паршиво. Правильно, ей с ним не сравниться, в горьких усмешках у США опыт в двести лет. — Если ты хочешь, мой водитель мог бы отвезти тебя к нему. — Почему? Слово слетает с губ, словно по буквам. Горло забивает склизкими комками. Дыхание его поверхностно тлеет. — Разве это важно? — слабым голосом отзывается она, и за фасадом из колкостей вновь показывается горе. Беларусь отводит глаза в сторону, наконец делает шаг назад и застывает. Смотрит в пол, но видно, что перед внутренним взором у неё вполне ясный портрет. — Иногда случаются вещи, которые ты просто обязан совершить. Извиниться, рассказать правду или исполнить чьё-то обещание. И никогда не поздно бывает начать, — а потом добавляет потухше, почти шёпотом: — Он бы этого хотел. Америка долго всматривается в неё. Замечает чистую вину в уголках губ, запоздалое осознание собственных поступков вперемешку с ущемлённой гордостью. Сложно признать, что не права. Сложно признать, что убийца. Только Беларусь всё равно стоит перед ним упрямая и отрешённая, ещё не до конца осознавая масштаб последствий. Штаты не знает, сочувствует он ей или поражается чужой глупости. Горло сжимает у него нестерпимо, поэтому через целую вечность раздумий он просто кивает. В этот день он позволяет себе побыть чьим-то шансом на прощение. Последним искуплением.

***

Они едут целых часа два. Всё это время Америка пытается не задохнуться в кашле. Лёгкие раздирает с каждым новым вздохом, точно оболочку изнутри стёсывают вьюнком. Новый платок неизбежно багровеет тёмными разводами, кровь пачкает подбородок, пока на сиденья падают редкие лепестки. Их совсем немного, они неприметны и изорваны, но белые, нетронутые просветы среди красной мешанины режут глаз и будто бы упрекают. Когда водитель достигает конечной точки, США даже не извиняется за устроенный беспорядок: просто вылезает из машины и сильнее запахивает тёплое пальто. На дворе зима. Ботинки тонут носками в снегу, ведь дорога оказывается нерасчищенной. Америка с трудом минует ограду и застывает перед тёмным, деревянным крыльцом. Пару мгновений ему хватает для того чтобы смутное узнавание сменилось озарением. Это же дом Российской Империи. Он был здесь давным-давно, чуть ли не в прошлой жизни, но атмосфера этих владений осталась недвижимой. Уют и мрачность, величественность и красота этого места привычно кружат голову и отдают теплотой в сердце. Всё же РИ был ему другом. Круглая ручка несколько раз ударяется о древесину, но в ответ — тишина. Хрипло гоняют лёгкие иней, вдалеке горланит вороньё. Спокойно и заледенело. В этой глуши на секунду США кажется, что весь мир исчез. Испарился. Вымер. Что, наконец, не осталось ничего тревожащего и важного. Именно поэтому лёгкое касание руки на плече заставляет его вздрогнуть и чуть ли не испуганно вскричать. — Это здание заброшено, сэр, — обращается к Штатам водитель. Интересно, как он вообще подкрался к нему? Ни единого звука. — Российская Федерация, как мне известно, хотел его отреставрировать, но, к сожалению, не успел. И да, это больно. Америка знает, что не должен настолько остро реагировать на любое его упоминание, однако грудину режет просто-напросто нестерпимо. — И куда же мне идти? — с голосовыми связками у него совсем беда. Сложно беречь их, когда большая часть твоей работы строиться на ораторском искусстве, поэтому США позволяет говорить себе тише. Хотя бы сейчас. — На задний двор, сэр. Водитель почтительно склоняет голову, но Америка этого уже не видит. Он тотчас же заворачивает за угол, опрометью кидается вперёд — на периферии зрения мелькает ровная линейка окон. Пальцы его безбожно дрожат, но губы сжаты плотно, упрямо. И сердце с каждым шагом лишь больше потряхивает-потряхивает-потряхивает. Секунды длятся вечность, вся стена кажется громоздкой и бесконечной. Хотя по итогу Штаты буквально вываливается на территорию за домом. И, нелепо замерев на месте, чуть ли не вписавшись в поворот, он готов выблевать собственные лёгкие прямо на дорогущие, чистенькие ботиночки. Потому что это оно. То самое место, где находится его тело. Он сам. Купол — слегка припорошённый снегом, стеклянный и круглый, — ничем не окружён. США толкает прозрачную дверь без усилия и точно так же ступает на камень. Вздыхает, правда, тяжело, на миг прикрывает глаза, ведь за веками пестрит. Или, если пытаться каламбурить по-русски, «цветнит»? Перед ним же зимний сад. Америке чертовски сложно отделаться от чувства того, что он переместился куда-то. Ступил через проход и вдруг оказался в другом измерении. В параллельной вселенной. В райском саду. Только вот за шестигранными стенками купола ветер качает верхушки елей, а по полю разверзается холодная белизна, и всё это — отрезвляет. Лишь в пределах оранжереи находится буйство зелени: каркас оплетён вьюнком, по краям торчат невысокие кустарники, а пространство между дорожками усеяно цветами. Этими чёртовыми лепесточками, из-за которых Штаты не в силах опустить глаз вниз. Это просто выше него. Выше его выдержки и отстранённости. Потому что глаза жжёт, выкручивает песком, пока земля под ногами горит. Он делает лишь ещё один шаг — и падает ровно на колени, как громом поражённый. Лоб его прислоняется к чёрному камню, а руки сами собой тянутся к телу на посмертном одре. Хочется смеяться. Хохотать до боли в груди, но вместо этого до боли в груди у него выходит разве что кашлять. А жаль, ведь как пережить всё это без истерики Америке неведомо. Как можно вообще относиться к каменному ложе, на котором лежит труп твоей любви? Да чёрт его знает. Или, может, бог. США только вжимается в холодящие, явно ручной работы узоры на каркасе посильнее и жмурит, всё жмурит веки. Слепо находит чужую ладонь сверху, сжимает бескровные пальцы. Те, что тонки и мертвенно бледны, вымазаны грехами и реальны. Последний факт, естественно, горше прочих. Вечность проходит до того момента, как он находит в себе смелости распрямиться. Вновь окинуть взглядом эту милейшую картину — вот он, Россия. Тщательно забальзамированный в лучших традициях Мавзолея, кроткий и нетронутый. На нём мягкая, кремовая рубашка и чёрные классические штаны. Стиль отточен, на руках фамильные перстни, — Штаты узнаёт украшения РИ, — и всё это привносит в образ аристократизма. Что, конечно, даже иронично. А вот кипенно-белые волосы, которые раскинулись нимбом, и ничем не омрачённое лицо завораживают. Выражение, наверное, задумывалось нейтральным, но Америка видит в уголках чужих губ безмятежность. Маленький хороший сон. Мысль эта откровенно дурная, но она заставляет растянуться США в бессильной улыбке. И тут же заплакать. Воспоминания и мысли душат не хуже кашля. Он ведь до сих пор не понимает, как так получилось. Или это просто стадия отрицания. Хотя для Штатов гражданская война в XXI веке — это действительно исторический нонсенс. Только вот всё к такому исходу и вело. Россия бегло оборачивается по сторонам и вталкивает Америку в свой кабинет. Америка же готов порвать страну напротив в клочья. — Ну и чего же ты хотел? — США ему в лицо буквально рычит. — Я, блять, разочарован в тебе. Так разочарован в тебе. Интонация на миг слабеет, скатывается в ноющую горечь, но тут же он продолжает с ещё большим запалом: — Ты объявил ей войну! — Штаты стучит кулаком по столу, и РФ слабо вздрагивает от этого действия. — Ты, мать твою, объявил ей войну! Ты хоть понимаешь, что это значит? Что для нас с тобой это значит? — Америка знает, что его заносит и что он говорит больше дозволенного, но в то мгновение это кажется как никогда правильным. Единственно верным. — Я же просто-напросто вынужден отреагировать. Встать на чью-то сторону. Видят Святые праотцы, я не желал вмешиваться в ваш конфликт. Видит Бог, я не желал идти против тебя, Россия. Штаты сжимает переносицу устало и озадаченно. Что же ему делать? Что же делать? — Я… — тонкий, пронзительный звук следует за этим. И когда США вскидывает глаза вверх, лицо его вытягивается от удивления. Потому что Федерация выглядит разбитым. Понуривший голову, уязвлённый и подавленный, он совсем не походит на то государство-агрессора, что пять минут назад объявило братской стране войну. Наоборот, голубые озёра разливаются, как реки по весне, выходят за край ресниц и срываются вниз. Одна за одной, одна за одной. Это зрелище на миг обескураживает Штаты: он и так выдал себя с потрохами, ещё с самого начала выдал. Но стоит ли подойти сейчас? Довести дело до конца, чётко обозначить свои чувства? По-хорошему бы, не стоило. Только Америка тоже устал и, если он хочет успокоить человека, к которому испытывает симпатию, то кто вправе ему перечить? Россия вздрагивает от первого прикосновения. Но США всё равно неумолимо притягивает его ближе, заключает в кольцо из рук. Пару минут они просто стоят. — Я не хотел, — наконец, слышится голос РФ на грани шёпота. Он утыкается мокрым лицом в чужое плечо и вздыхает. — Честное слово, не хотел. Это же моя, моя родная сестра. Как бы я мог? Конечно, мы уже давно в разладе, но она же — семья. Ладно обидеть, ладно что-нибудь не поделить. Но подставить под угрозу её жизнь? — он этими словами захлёбывается, тонет в оправданиях, запинается и затихает на пару секунд. — Я не хотел. Штаты не спрашивает, почему же тот тогда поступил иначе. Ему вдруг и так становится понятно, чья личность стоит за этим. Даже после смерти Федерации в разум врезается чёткий образ: этот жалобный излом бровей, протест в самых уголках губ и молчаливое, тусклое несогласие. Которое, к сожалению, никуда его не приводит. Потому что, несмотря на детали, на лице у России — всегда смирение. Лежащее поверх всего приросшей маской и отрываемое разве что с душой. Ведь РФ подтверждает каждое чужое слово, сам подливает масла в огонь, а потом бессильно захлёбывается своими же поступками. И ведёт себя, как чёртов мученик, с отстранённым ужасом думает однажды Америка. Вот оно. Каждый вздох, каждое действие русской страны пропитано рабской беспомощностью, надеждой на то, что где-то там, в конце, обязательно зачтётся. Только проблема в том, что его грехи уже давно превысили дозволенное. Это встреча должна была пройти, как и все остальные их обсуждения. Но что-то пошло не так. — Боже, Америка… Тихий шёпот Федерации, по меньшей мере, изумлённый. По большей — недоверчивый и обескураженный. Сам же США глаз не поднимает и выражение лица России не видит, так как не может оторвать взгляд от собственной руки. Точнее, от того, что на ней покоится. Ведь кроме привычной, тёмной крови, которая пачкает губы и тяжёлой болезнью оседает на языке, есть кое-что ещё. Кроме неё, на ладони лежит чёртово откровение — белые, рваные лепестки. Надо сказать, миленькие и совершенно невинные. Они с РФ одновременно поднимают глаза с этого кровавого месива и, наконец, смотрят друг на друга. Кажется, это конец. Не то что бы до этого Штаты искал объяснение своему состоянию. Он был страной, а страны редко болели из-за кого-либо заражения. Чаще всего, сказывалась государственная ситуация: в кризисы и упадки всё их тело превращалось в одну большую ноющую рану. Поэтому, собственно, в кашле с кровью ничего страшного Америка не увидел. Мало ли плохого происходило в его экономике? Но сейчас, выдавив из себя первые лепесточки, он вдруг всё понял. Понял ровно так же, как и Федерация, пусто уставившийся ему в глаза. Потому что, очевидно, это было ханахаки. Только ему оно сулило намного больше, чем могло. Это простых смертных данная болезнь иногда доводила до летального исхода. Ломала рёбра, повреждала клапаны и заставляла выплёвывать целые слепки бронх. Странам же приходилось намного хуже. Ведь стран непризнанная любовь доводила до войны. И, в его случае, она наверняка оказалась бы ядерной. — Кто? — Россия невольно хватается за место в области сердца. Голос его режет по ушам мольбой. — Кто это? Скажи, что это человек. Скажи, тебе просто не хватает смелости признаться. Скажи, что это… США обрывает его смехом. Громко заливается чередой звуков, хрипит в почти-истерике на весь кабинет, искренне позабавленный сложившейся ситуацией. И тем самым опровергает все чужие предположения напрочь. Потому что нет, это не человек. Потому что, конечно же, дело не в том, что ему не хватает смелости признаться. Потому что, на самом деле, из всего белого света своей любовью он выбрал заклятого врага. Потому что у него действительно нет и шанса. Потому что… — …это ты. И слова с привкусом крови слетают так просто, так легко. Будто ничего и не значат вовсе. Может быть, так и есть: всё равно лучше уже не будет, а если сделается хуже, Штаты едва ли ощутит разницу. Но РФ после мимолётного удивления закрывается от Америки руками и неброско выдаёт: — А я-то всё думал, почему они окрасились другим цветом. США не сразу осознаёт эту фразу. Цветы. Его, Федерации, цветы. Другого цвета. Какого? Он подрывается со своего места с грохотом: Россия дёргается от этого сторону, будто только и ждёт удара, обвинений, криков. Правда, Штаты лишь наклоняется через стол, обхватывает белоснежную макушку, тянет на себя. Не целует, правда. Стукается лбом о чужой лоб и пытается высмотреть что-то в беспокойном, побледневшем лице. Дышит тяжело, ощутимо — точно зверь загнанный. И в голове мысли у него крутятся-крутятся-крутятся. Если же симпатия взаимна, то почему удушье не слабеет? Почему кашель хуже из раза в раз? Почему они оба неизменно страдают друг по другу? Почему же чужие лепестки в другой окрасились? — Я читал, что так бывает, — Россия выглядит тоскующим и взглядом с ним не встречается. Америка вдруг желает не слышать ни слова, ни слога из этого милого рта, но непоследовательно молчит: — В истории упоминается несколько случаев. Всегда это между людьми разной касты или социального статуса. Когда чувства обоюдны, но с точки зрения традиций союз невозможен. Когда любовь к партнёру означает для обоих порицание и смертную казнь. Когда вы ставите общество под угрозу. Последующая тишина — нестерпима. Впрочем, это многое объясняет. Они ведь страны. Странам же не нужны отношения; страны же не могут любить никого другого, кроме своего народа; страны же не заводят привязанностей. Вот, что думает о них общество, вот, что должно держать их в руках так крепко, как свет не видывал. Они оба обязаны оставаться нейтральными: держаться сдержанно и холодно, обмениваться тысячью формальностей и любезностей и не провоцировать конфликт. В крайнем случае, перебрасываться санкциями и грызть друг другу глотки. Но никак не любить. Этой возможности у них и не имелось изначально. США знал, знал это, только сейчас происходило иное. Одно дело быть обречённым на войну при невзаимных чувствах, противоположное — при взаимных. Они любили друг друга, так какого чёрта по-прежнему вынуждены были задыхаться в агонии? Неужели только из-за мира? Из-за их политических отношений? Из-за кучки людей, которые однажды решили развести их по разным углам? Это было просто-напросто несправедливо. И вылетевший из кабинета Америка не собирался мириться с подобным положением дел. Ждать снисхождения судьбы? Увольте. Штаты срывает несколько цветов рядом с собой. Маленькие корончатые анемоны «White» ложатся в руки почти привычно. Незапятнанные, они, правда, выглядят лучше: два ряда круглых, белых лепесточков и чёрная, будто маковая, сердцевина. Америка видит в них олицетворение простоты и непорочности, незатейливости и тепла. В лёгких у него растут такие же, но на выходе, покрытые кровью, они теряют всю чистоту. Багровый неумолимо опошляет — как незатейливость становится глупостью, так и непорочность превращается в уродливую отстранённость. И, конечно, тот факт, что именно они высажены вокруг одра, режет по-живому сильней всего. Всё это место — одна смертельная для США рана. Но та же рана перед ним разливается и другими оттенками. Ведь среди мертвенной бледности, райского блаженства вспыхивают незатягивающиеся гематомы. Орхидеи «Aphrodite Royal Blue» мечутся между грязно-сиреневым и сапфировым, склоняются, но лезут поверх анемон. И цвет их настолько знакомый, настолько знакомый, что голову — рвёт. Потому что на миг, всего на секунду кажется, что всё это чужие укоризненные глаза. Штаты от этого давится воздухом, роняет белый цветок, отшатывается. Долго стоит и успокаивается. В голове только мысль о том, что он ужасно рад обычаю прикрывать покойникам веки. — Он знает, — шепчет в трубку судорожный, дрожащий голос. Америка, только что принявший звонок от России, понимает, о чём идёт речь лишь по мере чужих слов: — Он знает о нас. Без понятий, как ему удалось, никто же, никто не мог рассказать. Но он вдруг сделал замечание насчёт выплюнутых мной орхидей. Я сначала не придал этому значения, а потом он пошутил о тебе. Обычная насмешка, ничего такого, но сегодня он заговорил о войне. О войне, которая может произойти из-за нас. Боже. Всё, он всё узнал. Я не понимаю, как он узнал. Он знает… Глубокой вздох слышен даже через динамики — РФ набирает побольше воздуха грудью, чтобы продолжить монолог, но не говорит. Вдруг не говорит. США ждёт, невольно затаив дыхание, различает несколько шорохов по сторону, и ничего. Связь просто обрывается. Штаты перезванивает ему со смутным предчувствием. А потом перезванивает ещё раз. И ещё. Через день он уже прилетает в Москву. Кремлёвская администрация перед ним разводит руками, общие знакомые качают головами и чужой телефон по-прежнему молчит. Встреч с Федерацией не находится. Потому что Америка не успевает. Единый всегда опасался войны со Штатами. Кичился, конечно, военной мощью сверх заслуг, ехидно обсуждал чужое поражение, но внутренне страшился подобного сценария до удушливой паники. Не глупый ведь, осознавал, кто в итоге останется у разбитого корыта. Правда, он опрометчиво думал, что если избавиться от одного из них, то неминуемость из будущего исчезнет. Фактически так и было. Соулмейт страны погибал — кашель и война сходили на нет. А избавиться от РФ ЕдРу было выгодно: он же занял чужое место на правах приближённого, доверенного лица. Дело безукоризненное, не придраться. И неважно, что все его идеи были продвинуты моральным давлением и репрессиями. Неважно, что правили им исключительно корысть, жажда власти и эгоизм. Неважно, что при жизни собственная страна боялась его и ненавидела. Мертвецы всё равно уже ничего никому не расскажут. США вновь переводит взгляд на чужое тело. Выдыхает слабое облако пара и неосознанно сильнее кутается в замшевое пальто. Внутри сада тепло и удушливо, а за стёклами ветер смахивает снег с верхушек и пробирает до костей. В России как всегда холод и смерть. Америке кажется, что внутри у него точно так же. Потому что всё в один оборот теряется: мир видится забавным и бессмысленным, жестоким и тесным. И Штаты знает, что сделает. Единый считал, что угроза конфликта перестанет существовать? Ну что ж, тогда в тот самый день, когда вся кровь и цветы обсохнут на губах Америки, когда кашель, наконец, в его груди утихнет, ЕдРо ждёт сюрприз. Потому что США всё равно объявит ему чёртову ядерную войну. Пусть эта мразь подавится своими планами. Пусть поплатится за всё от души. Месть и обида, гнев и непримиримость, может, и погубят Штаты. Наверняка погубят. Но пока у него будет власть, пока у него будет хоть какая-то маломальская возможность, он утащит всех виновных за собой. И плевать он хотел на мир. Мир никогда не был к нему снисходителен, так же почему он, напротив, должен быть милостив? В конце концов, даже великомученики попадают в ад. Так что Америка не переживает. Последние нити истерики истончаются, осыпаются в груди прахом, и становится бездумно легко. Единственный порыв — рука выхватывает из глубины кармана телефон. США делает один единственный снимок и долго рассматривает его с пресной безучастностью. Как будто вбивает в разум наизусть. Фото начинено белым и синим, как вязнущее подтекстом откровение. Тишина и смирение перемеживаются с ярким буйством, криком на грани хрипа. И там, среди анемон и орхидей лежит, так или иначе, божество — поломанное изгибами чужой безжалостности, хладное и бескровное, но до конца сохранившее верность себе. Такое же противоречивое, как и цветы. Как и любовь. Америка разворачивается и уходит тихой поступью. По пути между его мозолистых пальцев оказывается один маленький голубой цветок. А минутой назад запечатлённая для соцсетей смерть сопровождается одним лишь вопросом: «Разве этот белый цветок вам показался воином?». Мир в интернете взрывается первым.