Чокнутый. И ещё один.

      Славе часто говорили, что он чокнутый. Ему часто говорили не лезть. Часто, серьёзно. А он лез. Его голова вообще являлась полнейшей нелогической штукой с набором разных странностей.       Когда Славе сказали, что он полез не туда, что мафия города вообще-то не ребятки с НТВ, а вот реальные такие челики, что к ним лучше не лезть, то он как-то не послушал.       Когда ему сказали, что Слава хилый, имеет животик небольшой, рост вообще не в кайф длинный, да и вообще силёнок с гулькин член, тогда он как бы тоже не слушал. Он кивал.       Он же реально высокая каланча, а за жизнь свою толком воевать и не воевал. В райончике, где он вырос, было всё тили-тили трали-вали. Там было тихо и спокойно, убийств практически нихуя, грабили лишь пару раз магазинчики некоторые, да драки в барах. Но это всё.       То было всё, а в этот райончик он переехал специально, чтобы жопа подгорала. Он бродил по улицам ночью и часто огребал. Его друзья говорили, что он мазохист. В том-то и была проблема, что это правда была. Мазохист и отбитый на голову, а если коротко, как Ванька, друг его, сказал и говорил потом ещё много раз: «чокнутый».       Слава, ты чокнутый.       Это ему говорили на постоянной основе, а он ведь это знал и не обижался. Он сам себя уже считал чокнутым, а от того его границы и расширились до невиданных раннее размеров.       Вот есть чокнутые, что верят в НЛО, а есть чокнутые, что кайфуют от боли и у них голова ещё не на месте. Такие курят, чтобы лёгкие угробить, а наркоту принимают, потому что после прихода ломает классно.       Слава смирился почти сразу с этим, и жизнь, после принятия себя, стала такой простой, хорошей, насыщенной.       А потом Славу поймали. Это был ещё один очень классный экспириенс. Он знал, что в этом районе где-то тусуются очень деловые люди, а все нормальные люди, не такие как сам Слава, пиздуют отсюда либо вперёд ногами, либо сломя голову, лишь бы только упиздовать.       Но Слава пиздовал именно в этот райончик. И именно в этом райончике его и поймали. Дали сперва по ебалу, а потом меж лопаток и в машину. Клац. И он уже едет куда-то в багажнике.       Слава дико от этого кайфовал. Его определённо вели на смерть, а ему было хорошо. Другие бы дрожали, спрашивали, что такое сделал, куда, а может, отпустите? Слава же спрашивал скольких людей убили те, кто его ведут, а ещё про то, что у них машина классная, едет гладко.       На него смотрели косо. Думали, что зубы заговаривает. Но отвечали, потому что Слава хоть и долбанутый, ну, чокнутый, но и очень обаятельный такой. Легко находит со всеми общий язык.       «Тебе бы в сад или политику» — говорил Ваня. А Слава устраивался на изнуряющую работу, где нихера не платили и был счастлив.       Привели его куда-то, впихнули в комнату богатую. Богатую очень даже. В его старом районе на такую хату бы покусились бы. А его старый район был очень мирным.       Хата большая, в хате жратва есть и огромная кровать. Слава, хоть и звезданутый, но не тупой. Не для него эти апартаменты. Не для него, но он для кого-то. Стало очень любопытно для кого.       Лысик, как сразу обозвал его Слава, пришёл весьма скоро. Осмотрел Славу придирчивым взглядом, подошёл и ёбнул по роже.       Просто так вот. Без войны и предупреждения. Подошёл и по скуле левой с размаху. Удар Лысика очень поразил. Чётко поставленный и сильный, а Лысик ведь ростом не велик. Меньше самого Славы, хоть он и каланча, почти на пол головы. А ещё худой, но только у него, что не тело, то кости или мышцы. Жирочка ни-ни.       Ещё у Лысика глаза голубые. Проникновенные очень и с претензией на чужое существование. Такие глаза душат так же, как и руки его татуированные на шее.       Слава своих видит сразу, поэтому просёк быстро, что Лысик такой же пизданутый, как и сам Слава. Лысику сбрасывали таких вот жертв, чтобы он жил себе спокойно. Кто только этот Лысик хуй поймёшь, но он пизданутый. Только если Слава мазохист, то этот в обратную сторону. Он тащится от того, что причиняет другому боль.       Тогда Слава усмехнулся тому, как всё совпало. Пережил удары по печени, нож по спине и давку на шее. Он лёг вместе с Лысиком на кровать и начал спрашивать у него про его татуировки на руках, на спине, на ногах, где только увидел.       Лысик его заткнул быстро, сперва в рот локтем, а потом хуём в зад. Когда Слава и это пережил, то пошла вторая волна вопросов, заключающаяся в том, кто такой Лысик и что это за место.       «Моя хата» — ответил Лысик, ничего не прояснив, но потом разговорчик пошёл лучше.       Хата его в огромном доме, который на самом деле является заводом. Хата его дорогая такая, потому что он в мафии большое место занимает. На вопрос «какое?» заданный из реального чистого и невинного любопытства, он ответил, что он как бы главный.       — А звать как?       Лысик молчал и видно было по его лицу, что хотел не просто уебать, а ещё забить до полусмерти. Лысик был сумасшедший, что читалось в его глазах. А ещё он был гением. Он собрал всех, организовал огромную сеть, обходящую власти, полицию и другие мафиозные структуры. А потом он разросся так, что всех подмял под себя. Слава Лысиком гордился.       — Может, ответишь, а? Я Слава.       — Ты мазохист, Слава? — вкрадчиво спрашивает Лысик, на что Слава расплывается в улыбке и кивает.       — Есть такое.       Лысик теперь смотрит на него по-другому. Он глазами сканирует, анализирует каждый оставленный им синяк, а потом больно дёргает за волосы и начинает душить. Душит до последнего, так что уже в обморок падаешь, глаза захватываешь и перестаёшь сопротивляться. Потом даёт пару минут прийти в себя, продолжая изучать.       — Блять, лысик, хуясе у тя хватка, — говорит Слава, потирая шею. Лысик хмурится, видимо, обращение ему не понравилось.       — Я Мирон.       — Ты чокнутый, Мирон, — мягко говорит Слава и удобнее усаживается на кровати.       — Ты тоже, Слава.       Так вот в общем, Славе сказали, что он должен был убраться, выкинуться там куда-нибудь, например, в канаву с пулей во лбу, ещё в ночь с первого дня. А уже неделя прошла, а он ещё как бы жив, как бы сидит в комнате.       Слава Мирона Лысиком не называл при нём, особенно при посторонних, но про себя так только и кликал. Запало ему это в душу.       Лысик любил пожёстче. Он любил уронить на пол с порога, так, чтобы носом обязательно об пол приложиться, развести ноги и вставить какой-то абсолютно неподходящий для анала предмет. Ладно с хуем, но его эксперименты были куда интереснее. Больше всего ему нравилось то, что эти эксперименты Слава понимал и смотрел с готовностью и покорностью.       Слава знал, что он мазохист, пока в него пихали дуло какого-то пистолета. Но Слава не думал, что настолько. Пистолет-то заряженный был. У Славы встал как-то слишком быстро тогда. Когда в него пихали рукоять от топора, с топором на другом конце, он боялся двигаться вообще. Когда в него пихали верёвку, то он охуевал от того, что это всё проходит и вынимается.       А ещё, помимо того, что Мирон шизанутый был, как и Слава, он заботливый был дохуя чего-то. Любил брать без смазки, однако вечерочком заживляющим кремом хуй смазывал и скользил внутри, чтобы основательно всё пропиталось там. Нам раны не нужны.       Раны только были, но не там. Там всё должно было быть хорошо, чтобы новое поступало нормально. Раны были на теле. По спине проходил огромный шрам, от шеи, проходя правую лопатку, до тазовой кости. На шее были порезы, а ещё укусы фиолетовые, где-то кожа просто прокушена. Однажды Лысик решил прокусить кожу степлером. Слава тогда орал громко и больно выковыривал скрепочку от этого степлера. Смотрел побито он всегда не долго. Был глаз фиолетовый и заплывший, был ли он жёлтый, уже заживающий, или вообще чистенький. Лопнувшие там капилляры ли, разбитый ли нос или рот. Он всегда смотрел одинаково. Сперва с болью, потом испуганно, затем обиженно, а потом с благовейной гримасой.       Слава не сразу понял, что Лысик в него влюбился. Он это понял тогда, когда начал выходить из хаты и гулять по заводу, когда заявился в одном одеяле на какое-то важное собрание, а его Лысик прогнал всех почти моментом и подозвал Славу к себе.       Слава тогда зажил вообще хорошо. Он знал, что его любят, что от него тащатся, а ещё тащился он, когда боли было всё-таки меньше, чем топор в жопе насухую или зажигалка рядом с лопаткой.       Он Лысика своего целовал так, что Лысик плыл. Он разрешал делать всё, что захочет Слава, полностью ему доверял. На том собрании, которое быстро закончилось со Славиным приходом, Лысик выебал его прямо на столе. Во рту пистолет большой такой, а в жопе его хуй. На недавних синяках его твёрдые поглаживания.       Слава тащился от того, что от него так тащились. Слава был мазохистом, а потом он подумал, что хочет погулять.       Тогда Слава и подумал, что не настолько он был мазохистом. Он практически не сбежал тогда. Ему доверяли, его пускали много куда, а он только в кусты отлить, а там в речку холодную и всё. И уплыл.       Что творилось с Лысиком целую неделю он не знал, но пришёл, соскучившись, обратно. Лысик смотрел так злобно, что Слава впервые искренне назвал его Мироном.       В ту ночь Слава думал, что реально сдохнет и даже на это надеялся. Об него разбили бутылку, ей же резали кожу, в неё он упирался, когда его ебало уже не дуло, а сама рукоять. Мирон, он садист, но рукоять подобрал более менее нужной формы, только она была куда больше и дула и хуя.       Слава хотел сдохнуть, особенно когда Мирон сказал «Как тебе доверять?». Он принял всё, что уготовил ему Мирон, пережил все побои, кажется, что он ему сломал два ребра. Ещё он чуть не задел сухожилие на ноге.       Слава хотел сдохнуть, он не был настолько мазохистом, а Мирон вечером не разрешил себя поцеловать.       Мирон был Мироном ещё где-то неделю, а потом наконец-то успокоился и стал снова Лысиком. Его можно было опять обнимать ночью вместо одеяла или подушки, целовать в макушку, рот, щёки и нос. Его можно было обнимать просто, говорить с ним нормально, ебаться нормально. Он отошёл. Потом ещё соски проколол Славе, таким пирсингом ещё, который вроде бы не снимается, а на вид подковы, карабины, за которые цепляют груз, ну или собачек там.       Слава Мирона даже Лысиком стал называть не про себя, а вслух. Конечно же преобладал именно Мирон, но и Лысик уже имел место быть.       Слава видел, что Лысик его любит, а Мирон не простил ещё и хочет его убить. И не было у него раздвоение личности. Настроение скакало просто. Вверх-вниз. Любить-убить.       Слава болтал с Мироном по вечерам и целовал его в нос. Тянул себя за хуйни в сосках, надевал ошейник, который ему купили, и уже начал думать, что переходит из мазохизма в БДСМ.       Но Мирон эту грань быстро пресекал. Ошейник, чтобы не сбежал. На нём датчик. «А ещё ошейник показывает о том, кто ты есть. Ты мой».       Слава думал, что это граничит на «нихуя не романтично» и «пиздец романтик». Притом как-то между. Не в промежутке, где нормальная графа для обычных людей, а вот между двух огней. И там и там.       А Мирон продолжал возглавлять мафиозную шайку, а Слава гулять выходил. У него соски проколоты, так что и под рубашкой видно, даже под свэтшотом можно понять, а ещё у него ошейник, по которому Мирон всегда знал, где находится Слава.       Прослушки не было, поэтому Ваня услышал о том, что Славе немного надоело, а Мирон не услышал.       Мирон слышал только разговоры обо всём постороннем в кровати, а потом становился привычным Лысиком, который уже давным давно остыл и очень сильно любит. Лысик был даже каким-то адекватным. Он даже старался приятно сделать. Мирон же до сих пор не верил и старался просто сделать из Славы хуйню какую-то.       Ваня услышал о том, что Слава хочет убить Мирона, чтобы они с Лысиком нормально жили.       Ваня понял, что его друг сошёл с ума, но так же он понял, что если Слава убьёт Мирона, конечно же во благо Лысика, то в городе распадётся такая великая мафиозная сеть, и город вздохнёт спокойно. Поэтому Ваня идею поддерживал.       Слава, вернувшись блудным котом, увидел лежащего на кровати Мирона. Такого домашнего, читающего какой-то журнал. Он лежал, перекинув ногу через другую и внимательно смотрел на буковки, словно те двигаются.       Слава верным псом устроился у него в ногах, а потом прополз под журналом и поцеловал. Тогда он подумал, что Лысик ушёл. Мирон смотрел твёрдо, а губами улыбался. Мирон погладил его по голове и поцеловал сам.       Мирон любил Славу, только надо было убить этого Лысика для Славы, чтобы и Слава полюбил Мирона.       Бред сумасшедшего думал Ваня, однако Слава к нему больше не приходил, а сеть продолжала жить.