Ответь мне, небо!

Ещё в самом начале войны этого человека звали Иванычем. Реже — дядей Васей, но теперь, спустя каких-то четыре года, он стал Василием Ивановичем. Так его почему-то стали называть все с самого начала знакомства. Иногда Василий Иванович даже немножко завидовал Макарычу (который на самом деле был тёзкой своего «орла» — Алексеем Макаровичем), ведь к нему всегда обращались так просто и легко: Макарыч, как к своему… И Василий Иванович ни для кого уже своим не был. Бобыль, что с него взять! Бобыль, одиночка, чётко и больно помнящий каждого, кто звал его «дядей Васей» или «Иванычем»…

Навеки девятнадцатилетний

Сначала, в этом грёбанном тысяча девятьсот сорок первом, был паренёк по имени Филиппка. Тоненький, маленький, щуплый такой парнишка, личико круглое, нос картошкой, крупные, бледно-золотые веснушки, точно солнечные поцелуи, и пухлый, совсем ещё детский рот. На вид ему было лет шестнадцать, не больше, но в партбилете у него значилось: тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. Как же Филиппка злился, когда его называли недомерком, или сомневались в его возрасте! Вспыхивал, как спичка, чуть в драку не лез, благо, разнимали всегда. Комэск ещё сердился, помнится: «Вы ещё начните в бою друг друга сшибать, вот фрицы на вас полюбуются!». А Василий Иванович потихоньку улыбался, брал своего Филиппку за запястье и уводил куда-нибудь в уголок потише, где можно было прижечь спиртом и перевязать ему «боевые раны», а если попросту — то разбитые губы, скулы, колени и костяшки грубых, рабочих рук. И Филиппка шёл за ним покорно, как овечка, благодарно смотрел блёклыми, светлыми-светлыми, как дневное нёбушко, ясными глазёнками, хлопал белёсыми ресницами, и у Василия Ивановича сердце рвалось от нежности. Филиппка до боли напоминал ему сына, погибшего в тридцать четвёртом от тифа. И ещё больнее, ещё нежнее отзывалось его сердце, когда Филиппка по-детски звал его дядей Васей. — Дядя Вася, принимай аппарат! — Ну, дядь Вась, как я летал сегодня? — Дядя Вася, а ты разве на ужин не пойдёшь? И дважды, всего дважды Филиппка назвал его батей. Не отцом даже, а по-деревенски — батя, батенька... Второй раз — перед своим последним вылетом. Его Филиппку, Филиппа Петровича Цыбулько, позывной — Ангельчик сбил мессер, и Василию Ивановичу до одури хотелось в тот день напиться.

Старший сержант Филин

Следующий орёл был птицей посерьёзнее, но орлом его так же, как и Филиппку, звать не хотелось. Хотелось — филином. Старший сержант Андрей Александрович Филин, немолодой уже мужчина лет эдак сорока, может, чуть-чуть поменьше, высокий, сухопарый, с тщательно зачёсанными назад абсолютно седыми волосами и тяжёлым, пронизывающим взглядом тёмно-голубых глаз. Сколько помнил его Василий Иванович — Филин никогда не улыбался, но почему-то в уголках глаз и тонкого, сухого рта у него были видны характерные морщинки, которые ни разу на памяти техника не оживали, не наполнялись великой силой смеха и радости. В эскадрилье Филина не любили. Неулыбчивый, со всеми сухой и резкий, не пошутить с ним, ни посмеяться… Одно хорошо: летает так, что залюбоваться можно, да когда начинает петь — хочется не с филином сравнить, угрюмой, хищной птицей, вестницей смерти и горя, а с усталым, состарившимся соловьём с благородно-седым оперением. Филин был со всеми вежлив и сух, обращался исключительно по имени-отчеству, упрямо не используя прилипших, кажется, навсегда позывных нигде, кроме боя. Но однажды холодному, независимому, скрытному, молчаливому Филину пришло письмо, извещающее о том, что его дом со всей его большой, шумной семьёй был разбомблён немцами. И единственным, кто оказался рядом с лётчиком в этот момент, был Василий Иванович. Наверное, он, этот неприметный техник, с высушенным на солнце лицом, был единственный, кто видел слёзы, неумелые, скупые слёзы этого человека. После этого Филин стал звать Василия Ивановича просто по имени, иногда даже — Васей, как родного брата. И взгляд его, останавливающийся на технике, менялся: становился мягче, теплее… И почему-то была в нём вина. Должно быть, за те неумелые слёзы. Они, эти слёзы, застыли в навеки широко раскрытых голубых глазах яркими стекляшками. Филина контузило в бою. Он сумел посадить самолёт… А вот вытащить его у санитара не получилось. Напиться Василию Ивановичу в тот день не хотелось, нет. Просто было ощущение, будто он куда-то бесконечно падает, и дна в этом падении не предвидится.

Поэт Кавказа

Имя третьего Василий Александрович никогда не мог нормально выговорить. Неудивительно — грузин! Кажется, его полное имя мог выговорить разве что Вано. Двадцатилетний парнишка, высокий, тощий, как червь, с поразительно красивым лицом, точно сошедшим с иконы, с глубокими чёрными глазами и красивыми руками пианиста. Удивительно, но обладатель этих рук был единственным во второй поющей, кто был начисто лишён музыкального слуха. Когда это выяснилось, на комэска посмотрели взглядами, говорящими: «Маэстро, ты не заболел?..». В ответ командир сказал: «А вы послушайте, как он стихи читает!». И вручил грузину потёртую книжку со стихами Лермонтова… В тот вечер Вано плакал, как мальчишка, слушая голос с таким родным грузинским акцентом, звучащим мягко и напевно, точно перезвон ручья в далёких горах Кавказа. А Василий Иванович… Василий Иванович видел всё это, как будто наяву, и старался, чтобы его прерывистое, хриплое дыхание звучало в звенящей тишине землянки не слишком откровенно. Грузина после этого вечера так и прозвали — Лермонтовым. Позывной прилепился на всю его короткую истребительскую жизнь. С Василием Ивановичем он был поразительно вежлив и почтителен. Помогал ему с починкой или чисткой самолёта, хотя вполне мог бы в это время отдохнуть вместе со всеми остальными, но говорил, что Василию Ивановичу он нужнее. Правда, Лермонтов никак не мог выговорить его имя правильно, постоянно говорил вместо Василия — Василь. Впрочем, техник был не против, его это даже забавляло. Лермонтова любили, наверное, все. Любили какой-то благоговейной, трепетной, осторожной любовью. И все, все ещё долго ходили как пришибленные после того вечернего вылета, когда самолёт Лермонтова сгорел ярким пламенем. Тогда вместо его напевного голоса в землянке ещё долго звучали тоскливые грузинские песни — прощальные.

Барон Мюнгхаузен

Четвёртого звали Олегом, а позывной был — Мюнгхаузен, или попросту Барон, ибо в бою «Мюнгхаузен» выговаривать некогда. Огненно-рыжий, подвижный, как ртуть, с беспокойными, весёлыми глазами. У него были тощие, цепкие руки профессионального вора, а за плечами — прошлое настолько интересное и неправдоподобное, что не хватало слов и времени, свободного от вылетов, чтобы рассказать. Но рассказывал Барон всегда охотно, весело и бойко, рассказывал так, что вторая поющая ещё долго не могла разогнуться со смеху — хоть и знала, что правды в его рассказах — как чести и совести у фрицев. Нету! И даже фамильярность парнишки не была им помехой. «Барону, как аристократу, можно иметь небольшой выводок тараканов, главное, чтоб палку не перегибал», — как говорили о нём командиры. Барон был удивительно свободный. Даже не так — вольный! Двигался легко и даже расхлябанно, способен был выкинуть что угодно, наплевав на окружающих. Он запросто звал командиров просто по имени и лишь ухмылялся в ответ на изумлённые взгляды. Конечно, бывал на губе, причём не единожды, но без его рассказов даже командирам быстро становилась скучно, и Барона с губы возвращали. Тем более, что в бою он был неоценим. Дерзости и отчаянной смелости человека, которому нечего терять, парню было не занимать, и у Василия Ивановича каждый раз сердце заходилось, когда он смотрел, в какие отчаянные атаки кидается его подопечный, бойкий рыжий парнишка с ехидными глазами и привычкой называть его, человека вдвое старше и втрое опытней, попросту Иванычем. Мюнгхаузен погиб в лобовой с мессером. Отчаянному человеку — отчаянная смерть. Вторая поющая словно бы… Замёрзла, когда война в лице чернокрылого мессера загасила этот живой огонь. Но с новым выводком желторотиков огонь всё-таки появился. Прежний, задорный, яркий. А вот у Василия Ивановича зажечь этот огонь в себе не получилось. И на Ромео, на пятого своего подопечного, он смотрел с тоской, ужасно боясь к нему привязаться. Ведь собьют же. Как тех четверых — собьют. В итоге Василий Иванович всё равно к нему привязался, конечно же. Не смог не привязаться к этому удивительно зрелому и серьёзному для своих лет пареньку с такой трепетной, такой нежной любовью в сердце. Когда Ромео погиб, Василию Ивановичу хотелось выть, кричать в равнодушное небо: «Почему ты забираешь тех, кто тебя так любит?!» Но он знал, что небо ему не ответит.